Вячеслав Гот – Тайна последней кареты (страница 2)

Инспектор Локсли, мужчина лет сорока с усталым, бледным лицом и внимательными серыми глазами, был первым, кто заглянул внутрь, не моргнув глазом. Он методично, без суеты, осмотрел тело, почти не касаясь его.

– Убит, – тихо сказал он своему помощнику, сержанту Бриггсу. – Колотое ранение, что-то тонкое и очень острое. В сердце или рядом. Удивительно мало крови снаружи… большая часть внутрь, в грудную полость. Смерть, полагаю, наступила почти мгновенно.

Тело было тщательно обыскано. В карманах пальто нашли:

Кожаный бумажник с тремя фунтами стерлингов, несколькими шиллингами и визитной карточкой: «Мистер Эдгар Ллевеллин. Старший клерк. Колониальный банк, отделение на Треднидл-стрит».

Часы на серебряной цепочке, остановившиеся в половине первого ночи.

Носовой платок с монограммой «E.L.».

Билет в Королевский оперный театр в Ковент-Гардене на прошлый вечер, на представление «Фауста». Билет был на одно лицо, место в партере.

Несколько мелких монет и ключ от дома.

Но главной находкой стал портфель. Тот самый, черный, кожаный, который покойный так крепко сжимал в описании кучера. Он лежал на полу кареты, будто выпал из ослабевших рук.

Инспектор Локсли открыл его с помощью перочинного ножа.

Внутри не было ни денег, ни ценных бумаг, ни контрактов. Только аккуратная стопка листов, испещренных столбцами цифр и бухгалтерскими записями. Бриггс, заглянув через плечо, свистнул:

– Похоже на банковские отчеты, сэр. Может, что-то похитил и собирался сбежать?

Локсли медленно листал бумаги, все больше хмурясь.

– Нет, сержант. Это не то. Это… копии. Старые квартальные отчеты отделения за прошлый год. Никакой секретной информации. Никакой ценности. Бесполезный хлам.

– Зачем же тогда он таскал это с собой? И так крепко держал?

– Отличный вопрос, – пробормотал Локсли. – Возможно, чтобы выглядело правдоподобно. Как у настоящего клерка с важными бумагами. Или… – Он задумался, разглядывая идеально ровные колонки цифр. – Или это шифр. Но для такого шифра нужен ключ. А ключа у нас нет.

Осмотр кареты не дал почти ничего. Ни оружия, ни явных следов борьбы. Только на полу, рядом с портфелем, нашли еще одну маленькую деталь: обрывок тонкой, дорогой ткани, похожей на шелковую подкладку плаща или пальто. И он явно не принадлежал покойному, одетому в практичную шерсть.

– Кучер, – обратился Локсли к Уильяму Григгсу, который, бледный как полотно, пил крепкий чай, поднесенный соседями. – Вы говорите, взяли седока на станции «Клэпхэм Коммон». Он сказал вам адрес?

– Н-нет, сэр. Он просто сел. Я спросил: «Куда изволите?» – а он только махнул рукой и сказал: «Поезжайте». Голос был… взвинченный. Я повез. Он молчал всю дорогу.

– И куда вы его везли?

– В Ламбет, сэр. На Грейс-аллею, к тем новым особнякам. Остановился у тротуара. Он вышел, заплатил и быстро пошел к одному из домов. Я развернулся и уехал.

– Вы видели, в какой именно дом он вошел?

– Не точно, сэр. Туман был еще силен. Но вроде бы в тот, что с зелеными ставнями. Я не уверен.

– И он вышел живым?

– Клянусь всеми святыми, сэр! Он вышел, заплатил и ушел! Как я мог подумать, что он… что он вернется и…

Локсли кивнул. Значит, тело подбросили позже. Уже после того, как кучер уехал. Кто-то убил Эдгара Ллевеллина на Грейс-аллее, а потом вскрыл карету (замок был простейшим) и подложил труп обратно, чтобы он был обнаружен в совершенно другом месте, сбивая следы. Или… Или у кучера был сообщник, который ехал сзади, на запятках? Но зачем такие сложности?

– Сержант, – сказал Локсли, – нужно проверить дом с зелеными ставнями на Грейс-аллее. И узнать в Колониальном банке все, что можно, о мистере Ллевеллине. А еще… – Он снова взглянул на билет в оперу. «Фауст». Вечер прошлого дня. – Узнайте, был ли мистер Ллевеллин вчера в театре. И был ли он один.

Пока сержант отдавал распоряжения, Локсли стоял у кареты, глядя на лицо покойного. Молодой человек, лет двадцати пяти. Опрятный, успешный клерк. Билет в оперу. Портье с бесполезными бумагами. И смерть от тонкого лезвия где-то в туманной ночи.

Слишком много театральности, подумал инспектор. Слишком много загадочных деталей, которые словно кричали: «Обрати на меня внимание!». Настоящее преступление, как правило, грязнее и проще.

Но это – это было похоже на спектакль. На первую сцену какой-то сложной, мрачной пьесы, режиссер которой пока оставался в тени, за кулисами.

А последняя карета была лишь сценой.

Глава 3. Вызов на Блумсбери-сквер

Расследование, как гнилой зуб, с первого дня пошло не так. Дом с зелеными ставнями на Грейс-аллее оказался сданным внаём семейству пожилого викария, который с удивлением и ужасом узнал, что его тихий переулок стал местом преступления. Ни он, ни его домочадцы не слышали ночью никаких криков, не видели подозрительных личностей. Посыльный, доставивший викарию книгу накануне вечером, подтвердил: ставни были коричневыми, выгоревшими на солнце, а вовсе не зелёными.

Колониальный банк предоставил безупречную характеристику Эдгару Ллевеллину: прилежный, немного замкнутый, незаменимый специалист по учёту колониальных активов. Работал с документами, касающимися грузов из Австралии и Южной Африки. Ни долгов, ни скандалов, ни связей с подозрительными личностями. Накануне смерти ушёл с работы в положенное время, сказав коллегам, что идёт в оперу.

Королевский оперный театр подтвердил: билет был действительным, место в партере, 12-й ряд, действительно занимал некий джентльмен, примерно подходящий под описание. Но в антракте его не видели в курительной комнате или у буфета, а после спектакля контролёр не запомнил, вышел ли он. Он растворился в толпе, будто и не существовал вовсе.

Обрывок шёлковой подкладки принадлежал к ткани итальянского производства, которую можно было купить в полдюжины дорогих магазинов Лондона. Не улика, а намёк на неё.

Инспектор Теодор Локсли сидел в своём кабинете в Скотланд-Ярде и смотрел на потолок, уставленный пятнами от сырости, которые напоминали ему абстрактную карту неизвестных земель. Он чувствовал себя таксидермистом, пытающимся собрать чучело птицы, имея на руках перья от сороки, клюв от попугая и лапы от курицы. Все детали были, но они не складывались в целое. Мотив? Ни денежной кражи, ни мести, ни любовной интриги. Способ? Убийство точным, почти хирургическим ударом в темноте, с последующей сложной подменой тела в карете. Слишком вычурно для обычного грабителя, слишком небрежно для профессионального киллера.

Именно тогда, на третий день бесплодных поисков, сержант Бриггс осторожно кашлянул в кулак:

– Инспектор, может, стоит… обратиться к мистеру Фрэнсису?

Локсли нахмурился. Кастор Фрэнсис был его личным секретом, своеобразным тайным оружием, о котором в руководстве знали, но предпочитали не вспоминать. Бывший… кем? Учёным? Антикваром? Коллекционером странностей? Фрэнсис не был сыщиком в обычном понимании. Он был интерпретатором городского хаоса, читателем потайных знаков, которые Лондон высекал на своей грязной скрижали. Его методы раздражали, его выводы часто казались бредовыми, пока внезапно не оказывались единственно верными.

– Он в городе? – спросил Локсли, нехотя.

– Вернулся на прошлой неделе из Флоренции, сэр. Джордж, разносчик с его площади, говорил.

Локсли вздохнул. Нужно было идти.

Блумсбери-сквер в этот предвечерний час была островком относительного спокойствия. Солидные георгианские дома с белыми портиками и чёрными решётками хранили достоинство, чуть подпорченное наступающим коммерческим духом времени. Дом номер 7 ничем не выделялся, кроме идеально чёрной двери с матовой латунной ручкой в виде химеры и отсутствия таблички с именем.

Локсли дважды дёрнул за ручку колокольчика, услышав где-то в глубине дома мелодичный, но несуетливый звон.

Дверь открыл сам хозяин. Кастор Фрэнсис был мужчиной лет сорока пяти, высоким и на удивление худощавым для человека, ведущего, казалось бы, сидячий образ жизни. Его лицо с высоким лбом, острыми скулами и тёмными, чрезмерно живыми глазами напоминало лицо аскета или философа. Он был одет в тёмно-бордовый бархатный халат, под которым виднелся безупречно белый воротничок, и держал в руке увеличительное стекло в серебряной оправе.

– Инспектор Локсли, – произнёс Фрэнсис без тени удивления, как будто ждал его к пятичасовому чаю. – Проходите. У вас вид человека, который три дня подряд пытается прочесть книгу на незнакомом языке, держа её вверх ногами.

Кабинет Фрэнсиса был не комнатой, а вселенной в миниатюре. Книги стояли не только на полках, но и лежали аккуратными стопками на полу, диване, мраморном камине. Витрины с геологическими образцами соседствовали с чучелом экзотической птицы, а на столе под зелёным абажуром лампы среди бумаг лежала странная маска из позеленевшей бронзы. Воздух был густ от запаха старой бумаги, воска для паркета и какого-то едва уловимого пряного ладана.

– Последняя карета, – сказал Фрэнсис, усадив Локсли в кожаное кресло и сам занимая место за столом, – это интересно. Место, где стирается грань между реальным и символическим. Рассказывайте.

Локсли, привыкший к кратким официальным отчётам, на сей раз изложил всё подробно: станция, туман, молчаливый пассажир, находка утром, бесполезные бумаги, билет в оперу, зелёные ставни, которые не были зелёными.