Вячеслав Гот – Смерть в саду с камелиями (страница 2)

Но мистер Фелпс помнил и другое. Он пришёл в поместье мальчишкой пятнадцати лет, в 1919 году, и застал ещё старого садовника – мистера Хиггинса, ирландца с рыжей бородой и любовью к виски. Тот, набравшись хмеля у кухонной двери, рассказывал истории… истории о ночи 1923 года, когда молодой Майкл Эшерли вышел в сад во время грозы и не вернулся до рассвета. А утром на белых лепестках камелий обнаружили бурые пятна – не от дождя и не от грязи. «Кровь», – шептал тогда мистер Хиггинс, крестясь. «Кровь на белом, как грех на душе».

– Глупости старого пьяницы, – сказал вслух мистер Фелпс, отгоняя воспоминания. Но взгляд его снова вернулся к западному кусту. Он присел на корточки, осторожно отодвинул нижние ветви и замер.

У основания ствола, в сырой земле, виднелся обломок фарфора – кусочек чашки с тонкой золотой каемкой. Такие чашки использовались только в столовой для особых гостей. И ещё кое-что: влажный след на дорожке, ведущей к старой беседке у дальнего края сада – след, слишком узкий для мужской ноги, но и не совсем женский.

В этот момент скрипнула калитка оранжереи. Мистер Фелпс быстро спрятал осколок в карман и выпрямился.

– Миссис Ходжсон, – кивнул он горничной, появившейся на пороге.

Женщина стояла, держа в руках корзину с выстиранными салфетками. Её лицо, обычно непроницаемое, сегодня казалось напряжённым.

– Миледи просила проверить замок на двери со стороны беседки.

– Проверил утром. Всё в порядке. – Фелпс указал кивком на западную стену. – Но куст у стены… что-то с ним не так. Листья желтеют.

Миссис Ходжсон проследила за его взглядом. Её пальцы, сжимавшие корзину, побелели.

– Возможно, слишком много влаги после дождя.

– Влага не делает пятна на лепестках по форме капель, – тихо сказал садовник. – А сегодня утром я видел именно такие пятна. Бурые. Как… – он не договорил.

Горничная резко повернулась:

– Не стоит ворошить старое, мистер Фелпс. Некоторые корни лучше оставить в земле.

И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь по гравийной дорожке, её чёрное платье колыхалось в вечернем тумане, будто тень, растворяющаяся в сумерках.

Мистер Фелпс остался один. Он достал из кармана осколок фарфора и внимательно его рассмотрел. На обратной стороне, почти стёртая временем, виднелась буква «М». Майкл. Или Монтгомери. Или… Мэри – имя горничной, ушедшей из поместья в 1924 году и больше никогда не вернувшейся.

Он бросил осколок обратно в землю и закопал ногой. Некоторые вещи действительно лучше оставить в земле.

Тем временем в доме леди Эвелин поднялась в восточное крыло – в комнату, которую называли «голубой гостиной». Здесь она не бывала с тех пор, как умер Артур десять лет назад. Комната сохранилась нетронутой: тот же шёлковый диван цвета весеннего неба, те же акварели с видами Италии на стенах, тот же секретер из красного дерева у окна, где Артур писал свои письма.

Она подошла к секретеру и открыла верхний ящик. Внутри лежали письма – пачка пожелтевших конвертов, перевязанных лентой. Письма Майкла. Она не читала их с 1925 года, когда сожгла почти все, оставив лишь эти – самые ранние, написанные ещё до той роковой ночи. Тогда они были полны восхищения жизнью, поэзией, мечтами о путешествиях. Майкл писал о камелиях как о «цветах-призраках, хранящих души ушедших» – странные слова для двадцатидвухлетнего юноши.

Её пальцы дрогнули, касаясь бумаги. Она вытащила одно письмо, датированное июнем 1923 года:

«…и когда я гулял сегодня в саду, Эвелин, мне почудилось, что камелии шепчут мне тайны этого дома. Они знают всё – о сэре Реджинальде и его китайской возлюбленной, о тайном ребёнке, рождённом в оранжерее в 1899 году, о деньгах, украденных из семейного фонда… Дом хранит память не в стенах, а в корнях растений. Однажды я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас я просто хочу смотреть, как ты смеёшься среди белых цветов…»

Эвелин отложила письмо. «Тайный ребёнок». Эта фраза всегда приводила её в замешательство. Официальная история семьи не знала ничего подобного. Но слухи… слухи ходили. Особенно после того, как в 1901 году умерла первая жена сэра Реджинальда – леди Кэтрин – при странных обстоятельствах. Официально – туберкулёз. Неофициально – горечь и одиночество после рождения «незаконнорождённого».

Она подошла к окну. Внизу, в саду, мелькнула фигура мистера Фелпса, направляющегося к беседке. За ним, почти невидимая в тумане, шла миссис Ходжсон. Оба направлялись к тому самому месту, которое леди Эвелин просила осмотреть.

«Они знают что-то», – подумала она с холодком в сердце. – «Все они знают. И ждут».

Внезапно в холле зазвонил телефон – редкий звук в этом доме, где линия была проведена лишь пять лет назад. Эвелин вздрогнула. Кто мог звонить в такой час? Она спустилась по лестнице, минуя портреты предков – строгих мужчин в париках и женщин с высокими причёсками, чьи глаза, казалось, следили за каждым её шагом.

Трубку уже снял дворецкий – мистер Кроу, мужчина лет семидесяти, служивший в доме ещё при отце Артура.

– Для вас, миледи, – сказал он, протягивая трубку с выражением глубокого неодобрения на лице. – Мужчина. Голос… американский.

Эвелин взяла трубку. В ухе зазвучал голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, но безупречно чистый английский с едва уловимым акцентом:

– Эвелин? Это Майкл. Я буду завтра к обеду. И я привезу кое-что… кое-что, что принадлежало нашему деду. То, что он привёз из Китая вместе с камелиями.

Щёлк. Гудки.

Эвелин медленно положила трубку. Руки её были ледяными. Майкл не просто возвращался. Он возвращался с чем-то из прошлого – с предметом, связанным с камелиями. А камелии, как он однажды написал, «хранят души ушедших».

Она подняла взгляд на портрет сэра Реджинальда над камином – старика с пронзительными глазами и тонкими губами. В его руках, на полотне, виднелась маленькая фарфоровая ваза с изображением белой камелии.

И впервые за сорок лет леди Эвелин Монтгомери почувствовала настоящий страх. Не страх перед человеком. Страх перед тем, что камелии наконец-то готовы были раскрыть свою тайну.

Глава 3. Хозяин и его гости

Утро следующего дня выдалось необычайно ясным – такой резкий контраст с вчерашним дождём, что казалось насмешкой природы над тревогами леди Эвелин. Солнце, ещё не набравшее полной силы, золотило верхушки холмов и заставляло капли росы на лепестках камелий сверкать, как бриллиантовая пыль. Воздух пах влажной землёй и чем-то острым, почти лекарственным – ароматом самих цветов, чьи восковые бутоны источали терпкий, слегка горьковатый запах.

Леди Эвелин встала рано. Она не спала почти всю ночь, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, к каждому шороху за окном. К рассвету приняла решение: одеться в тёмно-синее платье с высоким воротником – цвет строгости и достоинства, цвет, в котором она встречала важных гостей ещё при жизни Артура. Волосы, седые у висков, она уложила в аккуратный узел, а на шею повесила жемчужное ожерелье – подарок мужа на десятую годовщину свадьбы. «Пусть видят, что я не сломлена», – прошептала она своему отражению в трюмо, хотя в глубине души чувствовала, как трещины прошлого вновь разрывают душевную броню.

Первым прибыл племянник Джеймс Монтгомери. Его автомобиль – элегантный «Роллс-Ройс» серого цвета – появился на подъездной аллее ровно в десять утра, подняв за собой облачко пыли на ещё влажном гравии. Из машины вышел мужчина лет тридцати пяти: высокий, стройный, в безупречно сидящем костюме тёмно-серого сукна. Его лицо обрамляли аккуратные усы, а в руках он держал кожаный портфель и небольшой чемоданчик для ночёвки.

– Тётя Эвелин! – воскликнул он, целуя её в щёку. Его прикосновение было тёплым, но в глазах читалась настороженность. – Вы выглядите… уставшей. Всё в порядке?

– Всё прекрасно, Джеймс, – ответила она, взяв его под руку. – Просто старею. А ты, как всегда, пунктуален, как швейцарские часы.

Она провела его в библиотеку, где уже дымились чашки свежего чая и стояла тарелка с бисквитами – последние приготовила повариха миссис Бентли, женщина с лицом, похожим на тесто для пудинга, и руками, знавшими толк в выпечке.

– Вы написали, что речь пойдёт о «семейных обстоятельствах», – начал Джеймс, отхлебнув чай. – И упомянули Майкла Эшерли. Он… вернулся?

– Он будет сегодня к обеду.

Племянник поставил чашку на блюдце с чётким звоном.

– Четыре десятка лет молчания – и вдруг визит? Тётя, вы уверены, что это разумно? После всего…

– После чего, Джеймс? – Её голос стал тише, но в нём прозвучала сталь. – После того, как его обвинили в том, чего он не совершал? Или после того, как мы все молчали, чтобы сохранить репутацию семьи?

Молодой адвокат отвёл взгляд. Он знал историю лишь понаслышке – семейные легенды, шёпот за закрытыми дверями, намёки в старых письмах, которые мать однажды показала ему в подпитии. Говорили, что в ночь дождя 1923 года между Майклом и Артуром произошла ссора из-за наследства. Говорили, что Майкл угрожал Артуру. Говорили, что на следующее утро в саду нашли окровавленный платок с монограммой Майкла. Но тело так и не нашли. Официально – человек пропал без вести. Неофициально – все знали, что Майкл бежал, чтобы избежать ареста.

– Я приехал не для того, чтобы судить прошлое, – мягко сказал Джеймс. – Я здесь, чтобы защитить вас. Если Майкл вернулся с претензиями на поместье…