Вячеслав Гот – Ростовская петля (страница 2)

Зима в тот год пришла злая.

Мороз кусал провода, превращал пар изо рта в густой белый дым, заставлял бродячих собак жаться к теплотрассам. К вечеру двадцать второго декабря небо над поселком Грушевка налилось свинцовой тяжестью – и к ночи обещало снегопад.

Она вышла из музыкальной школы в половине шестого.

Девятиклассница, пятнадцать лет, худенькая, в стареньком пальто с цигейковым воротником, в вязаной шапке, съехавшей набекрень. В портфеле – ноты, сменка, бутерброд с ливерной колбасой, который мать засунула утром.

До дома – полчаса пешком. Сначала по освещенной улице, потом через пустырь, потом мимо старых сараев, потом – через Грушевку.

Поселок Грушевка был местом особым. Шахтерский, бедный, криминальный. Здесь знали друг друга в лицо, но не здоровались. Здесь мальчишки с двенадцати лет пробовали курить и воровать, а девочки взрослели рано – не по своей воле. Здесь чужих не любили, а своих боялись.

Но Лена здесь жила с рождения. Здесь были подруги, школа, первый секрет, первая тайна. Здесь было страшно только пьяным соседям – и то не очень.

Она шла быстро – холодно, хотелось домой, в тепло, к маме, к щам, к телевизору.

Он ждал её у поворота на Клубный переулок.

В то время он жил неподалеку – снимал угол в старом доме на той же Грушевке. Работал, говорят, в школе-интернате, то ли воспитателем, то ли кем-то еще. Местные косились – чужой, образованный, с очками, разговаривает складно, а живет в халупе. Но не били. Интеллигентов здесь не трогали – боялись их непонятной силы.

– Девочка, – окликнул он. – Ты местная?

Она остановилась. Замерзшие щеки порозовели, изо рта вырывался пар.

– Ага.

– Я тут недавно живу. Не подскажешь, где тут улица Красина? Что-то заплутал.

Она показала. Он кивнул, улыбнулся – хорошо, правильно, благодарно.

– Спасибо. Замерзла, поди? Хочешь, провожу? Мне туда же почти.

Она пожала плечами.

– Ну, пошли.

Они пошли вместе. Он спросил, где учится, что играет, любит ли музыку. Она отвечала односложно – стеснялась чужого дядьки. Но он говорил так мягко, так спокойно, так похоже на учителя, который не ругает, а понимает, – что страх прошел.

На углу улицы Красина он остановился.

– Знаешь, тут через дом есть магазин. Мне как раз надо. Зайдем? Я тебя угощу чем-нибудь. Согреешься.

Она замялась. Домой хотелось. Но холод был такой, что пальцы в варежках не гнулись.

– А далеко?

– Рядом. Вон тот зеленый дом.

Зеленый дом стоял в глубине двора. Старый, покосившийся, с заколоченными окнами. Местные знали: там никто не живет. Сдавали когда-то, но жильцы не держались – сырость, крысы, холод.

Лена не знала.

Она вошла первой.

Что было внутри – не рассказал никто.

Тело нашли через два дня. Мальчишки играли в заброшенных домах и наткнулись случайно: она лежала в углу, присыпанная строительным мусором, в нижнем белье, с чулком на шее.

Убийца не прятал. Не закапывал. Просто ушел – и все.

Следователи из районной прокуратуры прибыли через час. Молодые, необстрелянные, они стояли над телом, курили и не знали, с чего начать. Девочка. Пятнадцать лет. Изнасилование. Удушение. Шахты, Грушевка – место, где такое бывает. Но не с детьми же.

– Вызывайте убийственный, – сказал кто-то.

Убийственным отделом называли уголовный розыск.

Приехали оперативники. Составили протокол. Сфотографировали. Опросили соседей.

Соседи молчали. В Грушевке не любят говорить с ментами.

Месяц шли по кругу.

Проверили всех, кого можно: судимых, психически больных, пьяниц, местных дурачков. Опросили школу. Выяснили, что Лена была тихой, хорошей, ни с кем не гуляла. Версия за версией рассыпались в прах.

В январе появился свидетель.

Мальчишка, лет двенадцати, сказал матери: а я видел. Мать испугалась, повела в милицию. Мальчишка рассказал: в тот вечер, когда пропала Лена, он видел ее с мужиком. Высокий, в очках, интеллигентный. Они шли к зеленому дому.

– Лицо запомнил? – спросили в милиции.

– Не очень. Темно было.

Фоторобот составили приблизительный. Высокий лоб, очки, тонкие губы. На любого инженера похож.

На всякий случай фоторобот показали местным. Кто-то вспомнил: а, это, наверное, тот, который в школе-интернате работает. Воспитатель. Тихий такой. Чикатило фамилия.

Александра Кравченко взяли через две недели.

Он был случайным – мелкий воришка, судимый за кражи, пьяница, буйный, с мутными глазами и тяжелым взглядом. Сидел в камере за административку, когда следователи пришли за ним по наводке: кто-то сказал, что Кравченко хвалился в пьяном разговоре.

Он не хвалился. Он вообще ничего не говорил. Но когда его прижали, раскололся – быстро, грязно, сбивчиво. То признавался, то отказывался. То плакал, то грозил.

– Может, я и убил, – говорил он. – Не помню. Пьяный был.

Этого хватило.

Суд был скорым. Свидетелей не искали – зачем, если есть признание? Экспертизы не перепроверяли – зачем, если все ясно? Следователи получили закрытое дело, прокурор – галочку, город – справедливость.

Кравченко приговорили к расстрелу.

В последнем слове он орал, что не убивал. Потом затих. Потом его увели.

В 1983 году приговор привели в исполнение.

Никто не знал, что настоящий убийца в это время работал снабженцем в Ростове, ездил в командировки, покупал хлеб в очереди, улыбался соседям и ждал следующего раза.

Когда в 1990 году Чикатило арестовали, дело Лены всплыло снова. Экспертиза подтвердила: сперма на теле принадлежит ему. Группа крови, биоматериал, следы.

Кравченко расстреляли за чужое преступление.

Человек, который это знал, – тот самый следователь, что вел дело в 1978-м, – доживал свой век в маленькой квартире в Новочеркасске. Говорят, он запил. Говорят, не мог простить себе, что не заметил, не увидел, не понял.

Но кто бы заметил?

Тот, кто убил Лену, был невидимкой. Он умел растворяться. В очереди за хлебом, в толпе на вокзале, в собственной жизни. Его не видели, даже когда смотрели прямо.

И эта ошибка – первая, роковая, непоправимая – стоила жизни не одной девочке.

Она стоила десятилетиям молчания и еще тридцати двум смертям, которые никто не смог предотвратить.

Глава 3. Операция «Лесополоса»

1981—1982. Ростов-на-Дону, область

В канцелярии областной прокуратуры папки росли штабелями.

Сначала их было две. Потом пять. Потом одиннадцать. К весне 1981-го счет пошел на десятки, и кто-то впервые предложил сложить их в отдельный шкаф. Шкаф быстро заполнился, и папки поползли на столы, подоконники, даже на пол, в углы, где их задевали ногами входящие и выходящие.

В каждой папке была смерть.