Вячеслав Гот – Попаданец. Я переиграл 1941 (страница 3)

– Привести армию в полную боевую готовность сегодня ночью. Вывести самолёты в резервные аэродромы. Разрешить открывать огонь на границе без приказа. Начать эвакуацию заводов. Арестовать всех немецких дипломатов и агентов. И… – он сделал паузу, – дать командирам право действовать самостоятельно. Без ожидания приказа из Москвы.

Сталин резко обернулся.

– Ты хочешь анархии в армии?

– Я хочу, чтобы армия выжила. Сегодняшняя система требует согласования каждого выстрела. А завтра враг ударит внезапно. Те, кто будет ждать приказа, умрут первыми.

Ещё одна долгая пауза.

– Если ты ошибаешься… тебя расстреляют как провокатора.

– Если я прав – вы спасёте страну.

Сталин ничего не ответил. Просто кивнул охране.

Алексея увели.

Он ожидал камеры. Или расстрела. Но его снова посадили в машину и повезли обратно в Москву. На Лубянку. Там его бросили в одиночную камеру без окон. Без часов. Без еды. Только вода.

Он не знал: поверил ли Сталин? Или просто проверяет его на прочность?

Прошло несколько часов. Может, сутки. Он терял счёт времени.

А потом – новый допрос. Но уже не один. В комнате сидели трое: офицер ГРУ, сотрудник НКВД и… человек в штатском, которого он не знал, но чувствовал – высокий уровень.

– Товарищ Сталин принял решение, – сказал тот. – Армия получила приказ №1: повысить степень боевой готовности. Авиацию начали переводить на резервные аэродромы. Пограничникам разрешили усиленное патрулирование. Но… – он сделал паузу, – открытый огонь без приказа – запрещён. И эвакуация промышленности отложена: «паника недопустима».

Алексей закрыл глаза. Это был компромисс. Полумера. Лучше, чем ничего… но недостаточно.

– А меня?

– Ты останешься под надзором. Твои связи проверяются. Если выяснится, что ты связан с врагом…

– Я не связан ни с кем, кроме своей страны.

Его вернули в камеру. Но теперь – с матрасом и хлебом.

Ночью 21 июня он не спал. Слушал, как где-то вдалеке гудят поезда. Как гудят самолёты. Как живёт город, не зная, что завтра станет другим.

Он сделал всё, что мог.

Правду донёс.

Система – почти послушала.

Но почти – не значит «довольно».

Когда в камере начало светлеть, он услышал первый гул. Не обычный утренний шум. А нарастающий, глухой, металлический.

Люфтваффе.

Война началась.

И он был заперт в подвале, когда весь мир горел.

Позже, много позже, он так и не узнал: был ли это арест… или испытание?

Был ли побег возможен?

Или его оставили здесь специально – чтобы он не мешал «большой игре»?

Но в тот момент, слушая рёв бомбардировщиков над Москвой, Алексей понял одно:

Голос из будущего был услышан.

Но история – не слушает шёпот.

Она требует крика.

И крови.

Глава 3. Тени разведки

Утро 22 июня 1941 года встретило Москву не солнцем, а гулом. Не праздничным звоном, а тревожным воем сирен. Город, ещё вчера погружённый в летнюю дрему, теперь метались в панике: люди бежали по улицам, машины застревали в пробках, милиционеры кричали неразборчивые приказы. А в подвале Лубянки, за толстыми стенами, Алексей Волков слышал всё – и был бессилен.

Но к полудню его вызвали. Не в допросную. Не в камеру. В кабинет – просторный, с тяжёлыми шторами и запахом табака. За столом сидел Лаврентий Павлович Берия.

Он не встал. Не предложил сесть. Просто смотрел – пристально, холодно, как на экспонат в музее ошибок.

– Ты оказался прав, – произнёс он наконец, медленно, с грузинским акцентом, будто каждое слово взвешивал на весах страха. – Германия напала. Армия в растерянности. Командование молчит. А ты… ты знал.

Алексей не ответил. Он знал: любое слово может стать последним.

– Почему ты не шпион? – продолжил Берия. – У тебя слишком точные данные. Слишком… современные. Как будто читал приказы Гитлера до того, как их написали.

– Я не читал. Я помнил.

– Помнил? – Берия усмехнулся, но в глазах не было веселья. – Память – штука опасная. Особенно когда она знает будущее.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. На улице суетились сотрудники НКВД, грузили документы в машины.

– Сталин дал указание: создать особую группу при НКВД. Для координации разведданных, контрразведки и… нетрадиционных источников. – Он обернулся. – Ты в ней. С сегодняшнего дня. Звание – старший оперуполномоченный. Подчиняешься только мне.

Алексей не поверил своим ушам.

– Но я не сотрудник НКВД.

– Теперь ты – да. Паспорт уже готов. Имя – прежнее. Но биография – переписана. Ты теперь «агент с особым доступом». Никто не будет спрашивать, откуда у тебя информация. Главное – чтобы она работала.

– А если я откажусь?

– Тогда тебя расстреляют как немецкого агента. Сегодня же. Война – не время для принципов.

Это не было предложение. Это был приговор с отсрочкой.

Так началась его новая жизнь – в тенях разведки.

Он получил кабинет в здании на Лубянке, трёх подчинённых (все – проверенные, все – с «кровью на руках»), доступ к перехватам радиосвязи и дипломатической почте. Его задача – анализировать поток данных и выдавать прогнозы. Но не просто прогнозы. Прогнозы, которые нельзя игнорировать.

Первым делом он потребовал связь с «Щитом». Берия разрешил – но под надзором. Двое его людей внедрились в ячейку под видом «технических специалистов». Алексей понимал: это не помощь. Это контроль. Но он согласился. Жизнь «Щита» теперь зависела от его полезности.

Его первое задание – разобраться с ситуацией в Белостокском котле. По официальным сводкам – «частичное отступление». По его знаниям – катастрофа. Окружение сотен тысяч солдат. Он составил доклад: где находятся немецкие танковые клинья, где – слабые участки фронта, через какие леса можно вывести части. Предложил сбросить продовольствие и боеприпасы с воздуха, организовать партизанские засады на дорогах.

Доклад ушёл в Генштаб. Ответ пришёл через час:

«Предложения нецелесообразны. Приказ – удерживать позиции».

Алексей стукнул кулаком по столу.

– Они посылают людей на бойню!

– Это не твоё дело, – холодно сказал один из его «наблюдателей». – Ты даёшь данные. Решают другие.

Но Алексей не сдался. Он обошёл Генштаб. Через Берию – напрямую к командующему Западным фронтом. Тот, потрясённый точностью информации, рискнул. Выделил два полка для прорыва. Не много. Но лучше, чем ничего.

Из тех, кто вышел из котла, выжили сотни. Может, тысячи.

Это была его первая победа.