Вячеслав Гот – Попаданец. Я переиграл 1941 (страница 2)

Алексей ходил по городу, как призрак. Он смотрел на людей и видел их будущее: одни – в плену, другие – в блокадном Ленинграде, третьи – в партизанских отрядах, четвёртые – уже мёртвыми под Брестом. Он хотел крикнуть: «Проснитесь! У вас есть ещё десять дней!» Но знал – его сочтут сумасшедшим. Или, что хуже, – немецким диверсантом.

Однажды ночью он сидел у окна, перечитывая список того, что успел сделать. Склад медикаментов – 30% от нужного. Связь с тремя пограничными заставами – налажена. Запасные карты местности – распечатаны. Обучено 17 человек базовой тактике укрытия и ориентирования. Это капля в море. Но это что-то.

И вдруг он понял: он не спасёт страну. Он не остановит Барбароссу. Но он может спасти часть. Может создать островки сопротивления, которые не дадут фронту рассыпаться в первые часы. Может сохранить знания, технологии, людей. Может сделать так, чтобы катастрофа не стала тотальной.

Это была не победа. Это была отсрочка. Но в условиях, где каждый час – тысячи жизней, отсрочка – уже подвиг.

18 июня он получил сообщение от своего человека в Киеве:

«Замечено массовое движение немецких частей к границе. Ж/д узлы перегружены. Самолёты-разведчики фиксируют новые аэродромы. Командование округа игнорирует. Считают “провокацией”».

Алексей сложил записку и сжёг её в пепельнице.

Осталось четыре дня.

Четыре дня до того, как мир рухнет.

Четыре дня, чтобы сделать невозможное.

Он встал, надел пиджак, проверил карманы: паспорт, карта, нож, список контактов.

– Никто не ждёт войны, – прошептал он. – Значит, я буду ждать за всех.

И вышел в ночь.

Глава 2. Голос из будущего

К середине июня 1941 года Алексей Волков понял: тихие шаги больше не спасут. «Щит» рос, но слишком медленно. А война приближалась с ускорением лавины. Он знал – если не вмешаться на самом верху, всё, что он успел организовать, будет сметено в первые сорок восемь часов. Нужен был контакт. Прямой. Без посредников. Даже если это стоило ему жизни.

Он не был наивен. Он знал, что попасть к Сталину – почти невозможно. Но он также знал кое-что другое: в мае того же года в Политбюро прошла информация о возможной дате нападения от разведчика Рихарда Зорге. Её проигнорировали. Однако сам факт существовал: каналы работали. Значит, можно было использовать их ещё раз – только точнее, конкретнее, неотразимее.

Алексей начал писать.

Не письмо. Не записку. А доклад. Сухой, технический, без эмоций. Только факты, цифры, координаты. Он указал точную дату начала операции «Барбаросса» – 22 июня. Перечислил состав трёх групп армий: «Север», «Центр», «Юг». Обозначил направления главных ударов: Брест, Львов, Каунас. Указал численность немецких дивизий, наличие танковых корпусов, планы по захвату Москвы к октябрю. Добавил данные о подготовке люфтваффе: количество самолётов, базирование, тактику внезапного удара на рассвете. В конце – рекомендации: привести армию в боевую готовность, вывести авиацию с линейных аэродромов, начать эвакуацию промышленности, усилить ПВО крупных городов.

Подписывать настоящим именем было самоубийством. Но под псевдонимом – бессмысленно. Тогда он пошёл на риск: использовал имя, которое имело вес в системе. Он подписался как «Полковник ГРУ, источник “Хроник”» – вымышленный, но правдоподобный. И добавил фразу, которая должна была вызвать реакцию:

«Информация получена из немецкого генштаба через агента с доступом к плану “Барбаросса”. Подтверждена перехватами радиосвязи 15–17 июня. Если меры не будут приняты до 20 июня – Красная Армия потеряет 70% авиации и 50% танков в первые 72 часа».

Он передал доклад через последнюю надежду – через старого знакомого жены своего соседа, который работал в аппарате ЦК. Человек побледнел, но взял конверт.

– Если это шутка…

– Это не шутка, – ответил Алексей. – Это последний шанс.

Два дня прошли в напряжённом ожидании. Ничего.

На третий день – вечером 20 июня – в дверь коммуналки постучали. Не по-обычному. Коротко. Чётко. По-официальному.

Алексей уже ждал этого. Он спрятал все бумаги, уничтожил черновики, оставил только паспорт и трудовую книжку. Когда дверь открылась, на площадке стояли двое в чёрных плащах. Без опознавательных знаков. Но по осанке, по тому, как держали руки – сразу ясно: НКВД.

– Товарищ Волков? Прошу следовать за нами.

– По какому поводу?

– Вам зададут вопросы. В машине.

Он не сопротивлялся. Сопротивление означало пулю в затылок здесь и сейчас. А пока его везут – есть шанс.

Машину он узнал: чёрный «Эмка». Внутри – третий человек. Моложавый, с холодными глазами и блокнотом. Без представления. Без имени.

– Вы автор доклада «Хроник»?

– Я передал информацию.

– Откуда у вас такие данные?

– Из источника в Берлине.

– Какого источника?

– Я не имею права раскрывать.

– Вы ничего не имеете права, товарищ Волков. Вы – никто. А мы – государство.

Допрос длился всю ночь. В подвале на Лубянке. Без пыток – пока. Но с психологическим давлением: яркий свет, часы без остановки, повторяющиеся вопросы, намёки на шпионаж, измену, связь с Троцким. Они проверяли каждое слово его биографии. Его работу на заводе. Его связи. Даже школьные оценки.

Алексей держался. Он не выдавал «Щит». Не называл имён. Говорил одно и то же:

– Я не шпион. Я хочу спасти страну. Через три дня Германия нападёт. Если вы меня посадите – вы потеряете последние часы на подготовку.

Утром 21 июня его вдруг вызвали в другой кабинет. Там сидел человек в генеральской форме – не НКВД, а армейский. С усталым лицом и сигаретой в пальцах.

– Ты утверждаешь, что знаешь будущее?

– Я знаю планы врага.

– Почему Сталин должен тебе верить?

– Потому что Зорге уже говорил то же самое. Потому что ваши собственные радисты слышат немецкие частоты. Потому что граница кишит диверсантами. Потому что… – он замолчал, потом добавил тихо: – Потому что я не хочу, чтобы миллионы людей умерли зря.

Генерал долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к телефону, набрал номер. Алексей не слышал разговора, но по интонации понял: звонок – наверх. Возможно, даже в Кремль.

Через час его снова увели. На этот раз – в машину без окон. Везли долго. Он считал повороты, запоминал время. Догадывался: едут куда-то за город.

Привезли в закрытый особняк под Москвой. Там его обыскали, сняли одежду, дали простую форму. Провели через коридоры с охраной. И наконец – в кабинет.

За столом сидел Сталин.

Не на портрете. Не в кинохронике. А живой. С трубкой в руке, с тяжёлым взглядом, с морщинами, вырезанными временем и властью.

– Так это ты тот, кто знает, когда начнётся война? – произнёс он низким, хрипловатым голосом.

Алексей не стал кланяться. Не стал оправдываться. Он просто сказал:

– Да. 22 июня. В 3:15 утра по московскому времени. Первый удар – по Бресту и Львову. Главная цель – Москва. План – уничтожить Красную Армию за шесть недель.

Тишина длилась почти минуту.

– Откуда ты это знаешь?

– Из будущего.

– Что значит – из будущего?

– Я помню то, чего ещё не было. Я видел, как падает Киев. Как горит Минск. Как Ленинград голодают. Я видел Победу… но ценой двадцати семи миллионов жизней. Этого можно избежать. Но только если начать действовать сейчас.

Сталин молчал. Куря трубку. Глядя сквозь него.

Потом вдруг спросил:

– А почему Гитлер нападёт? Мы же дали ему всё: хлеб, нефть, руду. Он воюет с Англией.

– Он считает СССР слабым. И прав. Армия разгромлена чистками. Командиры боятся принимать решения. Авиация – на открытых аэродромах. Танки – без горючего. Он хочет уничтожить нас до зимы. И у него есть для этого всё.

Сталин встал, подошёл к карте.

– Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь?