Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 11)

Страх.

Он боялся не этого человека. Он боялся того, что этот человек представлял. Инквизицию. Ту самую, о которой он читал в книгах и смотрел в документальных фильмах. Ту, что сжигала еретиков на площадях, пытала признания из ведьм и заставляла отрекаться от науки во имя веры.

– Говорят, ты знаешь будущее, – сказал Этьен, остановившись в двух шагах от нар. – Говорят, ты лечишь раны, как лекарь из Салерно. Говорят, ты прикоснулся к тому, что не должен был трогать, и остался жив. Говорят, ты называешь себя Максимом, но никто не знает, откуда ты пришел. И куда идешь.

Он замолчал, давая словам осесть.

– Это правда?

Максим сжал рукоять кинжала сильнее. Кожаные ремни на рукояти были влажными от пота.

– Что именно? – спросил он. Голос не дрожал – он не позволил бы себе этого.

– Все, – сказал Этьен. – Или ничего. Выбирай.

Он сел на табурет – единственный предмет мебели в камере, кроме нар, – и сложил руки на коленях. Жест был почти молитвенным, но в нем не было смирения. Только власть.

– Меня прислал папа Климент, – сказал он, и в его голосе появилась новая нота – гордость. – Его святейшество обеспокоен слухами, которые доходят до Авиньона. Слухами о том, что в ордене тамплиеров появился человек, который не молится, не постится, не носит креста, но при этом пользуется покровительством самого магистра. Человек, который говорит на языке, которого никто не знает. Человек, который знает то, что не должен знать.

Он наклонился вперед, и его водянистые глаза стали почти прозрачными.

– Ты еретик, Максим? Ты поклоняешься дьяволу? Ты продал ему душу за знания, которые не принадлежат человеку?

– Нет, – сказал Максим. – Я не поклоняюсь дьяволу. Я вообще никому не поклоняюсь.

Этьен замер. Гильом, стоявший у двери, издал звук, похожий на сдавленный кашель.

– Никому? – переспросил Этьен. – Ты не веришь в Бога?

– Я не знаю, верю ли я в Бога, – сказал Максим. Слова давались с трудом – не от страха, а от понимания, что каждое из них может стать его смертным приговором. – Я никогда не видел Бога. Я никогда не слышал его голоса. Я не могу верить в то, чего не знаю.

Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать.

Этьен медленно поднялся с табурета.

– Ты безбожник, – сказал он. Это был не вопрос. – Ты признаешь это?

– Я признаю, что не знаю, есть ли Бог, – сказал Максим. – Но я не отрицаю его существования. Я просто… я просто не могу утверждать то, в чем не уверен.

– Ты сомневаешься, – сказал Этьен. Его голос стал тихим, почти ласковым. – Сомнение – это грех, Максим. Грех, который ведет к ереси. А ересь… ересь ведет к костру.

Он повернулся к Гильому.

– Вы говорили, что он знает будущее. Вы говорили, что он умеет лечить. Но вы не говорили мне главного. Вы не сказали, что он безбожник.

– Мы не знали, – сказал Гильом. Его голос был ровным, но Максим заметил, как напряглись его плечи. – Мы только начали изучать его. Мы не успели спросить о вере.

– Вы не спросили, – Этьен усмехнулся. – А нужно было. Потому что вера – это главное. Все остальное – от лукавого.

Он снова повернулся к Максиму.

– Ты говоришь, что не знаешь Бога. Но ты знаешь другое. Ты знаешь то, что не знают другие. Откуда это знание, Максим? Кто научил тебя лечить раны, как врач из Салерно? Кто научил тебя говорить на языке, которого никто не слышал? Кто показал тебе будущее?

Максим молчал. Он понимал, что любой ответ будет неправильным. Если он скажет правду – что пришел из другого времени, что его знания – это наука, которой еще не существует, – его сочтут безумцем или одержимым. Если он скажет, что получил знания от Бога, его спросят, почему он не верит. Если он скажет, что от дьявола…

– Я не знаю, откуда пришли мои знания, – сказал он наконец. – Я просто… я просто помню их. Как будто они всегда были со мной.

– Как будто всегда, – повторил Этьен. – Это слова одержимого. Демон вселяется в человека и дает ему знания, которых у человека быть не может. Знания о будущем. Знания о том, как лечить раны. Знания о языках, которых человек не учил.

Он сделал шаг вперед, и Максим инстинктивно отодвинулся к стене.

– Ты одержим, Максим? В тебе живет демон?

– Нет, – сказал Максим. – Во мне нет демона. Есть только я. И мои знания. Которые я получил… которые я получил, изучая мир.

– Изучая мир? – Этьен усмехнулся. – Как? Какие книги ты читал? Какие университеты ты закончил? Назови их. Назови имена своих учителей.

Максим замолчал. Он не мог назвать университеты XXI века. Не мог назвать имена профессоров, которые учили его финансам и аналитике. Не мог объяснить, что такое «высшее образование» в мире, где университеты только начинали появляться.

– Я учился сам, – сказал он. – Я читал книги. Много книг.

– Какие книги? – Этьен не отступал. – Назови одну. Любую.

Максим закрыл глаза. Книги. В его мире были тысячи книг. Но здесь, в XIII веке, книги были редкостью, доступной только монахам и богачам. Назвать «Краткую историю времени» Хокинга или «Происхождение видов» Дарвина значило подписать себе смертный приговор.

– Я читал труды Аристотеля, – сказал он. Это было безопасно. Аристотеля в этом времени знали, хотя и не всегда одобряли. – И Галена. И… Ибн Сины.

Этьен поднял бровь.

– Ты читал арабов?

– Я читал Ибн Сину, – повторил Максим. – Его «Канон врачебной науки». Это… это помогло мне понять, как лечить раны.

– Арабские книги запрещены, – сказал Этьен. – Церковь не одобряет чтение язычников.

– В Салерно их читают, – возразил Гильом тихо. – И в Париже. Знание не имеет веры, брат Этьен. Оно просто есть.

– Знание, которое не освещено верой, – это знание дьявола, – отрезал Этьен. – И вы, брат Гильом, должны знать это лучше других. Вы – рыцарь Христа. Ваш долг – защищать веру, а не искать знаний у тех, кто не верит.

Он снова повернулся к Максиму.

– Ты говоришь, что читал Аристотеля. Что читал Галена. Что читал арабов. Но ты не можешь назвать ни одного учителя. Ты не можешь назвать ни одного места, где учился. Ты говоришь, что знаешь будущее, но не знаешь, откуда это знание. Ты говоришь, что не веришь в Бога, но не отрицаешь его.

Он замолчал, и его водянистые глаза впились в Максима, как крючки.

– Кто ты, Максим? Ты не воин. Не крестьянин. Не купец. Не монах. Ты никто. Ты появился из ниоткуда, говоришь на языке, которого никто не знает, и делаешь то, что не умеют делать лучшие лекари ордена.

Он наклонился так близко, что Максим почувствовал запах чеснока и старого вина.

– Я думаю, ты – колдун. Или еретик. Или одержимый. В любом случае, ты заслуживаешь костра.

– Брат Этьен, – сказал Гильом. В его голосе прозвучала сталь. – Магистр взял этого человека под свою защиту. Вы не можете судить его без согласия магистра.

– Я представляю папу, – сказал Этьен, не оборачиваясь. – Моя власть выше власти магистра.

– В вопросах веры – да, – согласился Гильом. – Но этот человек не обвинен в ереси. Он не отрекся от Христа. Он не поклонялся дьяволу. Он просто… не знает. Незнание – это не грех, брат Этьен. Это возможность для обращения.

Этьен медленно повернулся к Гильому.

– Вы защищаете безбожника? – спросил он. – Вы, рыцарь Храма, защищаете человека, который сказал: «Я не знаю, есть ли Бог»?

– Я защищаю право магистра решать, – сказал Гильом. – Этот человек нужен ордену. Он спас жизнь рыцарю вчера. Он знает то, что может спасти многие жизни. Его знания… они от Бога или от дьявола, но они работают. И пока они работают, мы не имеем права их отвергать.

Этьен смотрел на Гильома долго. Очень долго. Потом усмехнулся.

– Вы, тамплиеры, всегда были слишком… гибкими в вопросах веры. Это вас и погубит. Когда-нибудь.

Он снова повернулся к Максиму.

– Ты хочешь жить, безбожник?

– Да, – сказал Максим. – Я хочу жить.

– Тогда докажи, что ты не слуга дьявола. Докажи, что твои знания – от Бога.

– Как? – спросил Максим.

– Покажи чудо, – сказал Этьен. – Исцели безнадежного. Предскажи то, что никто не может предсказать. Сделай то, что может сделать только святой.