Вячеслав Гот – Пленница дракона (страница 2)

Что теперь? Ритуал был нарушен. Я была должна умереть, чтобы мое королевство жило. А я стояла здесь, живая, и от этого знания стало еще страшнее. Разъярится ли он из-за того, что дар ему не понравился? Пошлет ли пламя на родные долины? Или… он просто передумал и вот-вот вернется?

Ждать ответа в этом каменном горле, на краю пропасти, было невыносимо. Я сделала шаг, потом другой, машинально следуя за ним вглубь пещеры. Это было безумием – идти навстречу чудовищу. Но оставаться в непонятности было хуже.

Грот открылся передо мной, и дыхание перехватило уже не от страха, а от странного, искривленного великолепия. Это не было грязным звериным логовом, каким я его представляла. Это был тронный зал стихии огня и камня. Высокий свод терялся в клубящемся дыму. Стены были покрыты не мхом, а прожилками какого-то мерцающего минерала, отдававшего тусклым медным светом. Посередине зияла глубокая расселина, из которой лился жар и алое сияние – очевидно, трещина, ведущая к магматическим потокам глубоко в горе. Повсюду, как причудливые скульптуры, лежали груды драгоценностей, оружия, артефактов невообразимой древности – веками накопленная дань, которой он, судя по всему, не придавал никакого значения. Золото и сталь были покрыты тонким слоем пепла.

И он сидел там, на возвышении из темного камня у самой расселины, подобно мрачному идолу. Сложил свои когтистые лапы перед собой, обвил основание хвостом. Его глаза, эти два расплавленных солнца, были закрыты. Казалось, он спал или медитировал, полностью игнорируя мое присутствие.

Я замерла у входа, не решаясь сделать еще шаг. Тишина была оглушительной. Лишь глухой, отдаленный гул магмы и мое собственное, предательски громкое дыхание нарушали ее. Я простояла так, наверное, час. Ноги дрожали от усталости и напряжения. Холод, исходящий от камней, начал проникать сквозь тонкую рубаху, конфликтуя с жаром, идущим из расселины.

Что мне делать? Умолять его закончить дело? Искать способ убить его (безумие чистой воды)? Или просто ждать, пока голод или скука не заставят его вспомнить обо мне?

В животе предательски заурчало. Я не ела с утра перед церемонией. Страх на время заглушал голод, но теперь он вернулся с новой силой. Я огляделась. Среди сверкающего хлама можно было разглядеть и более приземленные вещи – разбитые бочонки, обрывки тканей, а в одном углу… яблоко? Нет, не яблоко. Что-то похожее на бледный, каменный плод. Оно лежало у подножия груды ржавых доспехов.

Инстинкт выживания пересилил осторожность. Я крадучись, стараясь не издавать ни звука, двинулась через зал, петляя между золотыми холмами. Казалось, каждое мое движение эхом разносится под сводами. Его веки не дрогнули.

Плод оказался твердым, как древесина, и холодным. Я отломила кусок – внутри была волокнистая, безвкусная мякоть, но ее можно было жевать. Это была еда. Я съела половину, прячась за огромным, почерневшим от времени щитом, и почувствовала, как слабость немного отступает.

Нужно было укрытие. Хотя бы иллюзия безопасности. В дальнем конце грота, в стороне от раскаленной расселины, я нашла неглубокую нишу в стене. Ее скрывал выступ скалы и полуразрушенная каменная колонна, некогда бывшая частью какого-то древнего сооружения. Здесь было прохладнее и темнее. Я набрала руки сухого пепла и мягкой трухи, неизвестно как попавшей сюда, сделала подобие ложа. Это было жалко, но это было мое.

Наступали сумерки – вернее, их подобие. Мерцание минералов в стенах тускнело, а багровый свет из расселины, напротив, становился глубже, зловещее. Тени оживали и тянулись длинными щупальцами.

И тогда он пошевелился.

Я затаила дыхание, вжавшись в свою нишу. Дракон не встал. Он лишь медленно повернул голову и открыл глаза. Они горели в полумраке, два недружелюбных фонаря, и устремились прямо в мою сторону. Он смотрел не на мою убогую лежанку, а будто сквозь камень, видя меня насквозь.

«Не приближайся к трещине», – прогремел голос в моей голове, заставив меня вздрогнуть. В его тоне не было угрозы. Была констатация факта, холодная и непререкаемая, как закон гравитации. «Сгоришь. Бесполезная смерть».

Он сказал это и снова закрыл глаза, повернув голову обратно, словно вычеркнув меня из своего внимания.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела на его темный силуэт на фоне кровавого зарева. Сердце колотилось где-то в горле. Он не стал меня убивать. Он не стал меня есть. Он дал мне (пусть и непрямо) еду и предупредил об опасности. Почему?

И снова, слабым эхом, в глубине груди отозвалось то странное ощущение – тонкая, невидимая нить, дрогнувшая в ответ на звук его «голоса». Связь, которой не должно было быть.

Я была несъеденной жертвой. Пленницей, которой не определили роль. Игрушкой, которую отложили в сторону, потому что она оказалась сложнее, чем казалось.

А самое страшное было в его глазах в тот первый миг. Не голод. Не ярость. А интерес. И для такого существа, как он, интерес был куда опаснее простой ненависти.

Ночь в горе Молчания была долгой и тревожной. Я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху, к его ровному, гулкому дыханию, похожему на движение подземных пластов. Я была жива. Но мир, в котором я проснулась на следующее утро, был уже не моим миром. Он принадлежал дракону. И я не знала, какое место в нем мне отведено.

Глава 3. Цепь из тишины

День в логове дракона не начинался. Он просто медленно, как густая патока, перетекал из одного состояния полумрака в другое. Багровое зарево из расселины не угасало, лишь слегка меняло оттенок, выдавая время суток, понятное лишь самому чудовищу. Я проснулась от ломоты в спине и пронизывающего холода, исходящего от камня. Песок и пепел моего «ложа» казались ледяной периной.

Первым делом я посмотрела на возвышение у трещины. Он был там. Неподвижный, как изваяние из обсидиана и латуни. Казалось, он не шевелился всю ночь. Может, драконы не спят? Или их сон длится веками? Эта мысль была пугающей.

Мой взгляд упал на недоеденный каменный плод. Желудок сжался от голода, но есть эту безвкусную волокнистую массу снова не хотелось. Я осмотрела свой «дом». Ниша была глубже, чем показалось вчера. В дальнем углу я нашла груду обломков – куски разбитой керамики, обрывки полуистлевшей ткани, похожей на парусину, и… сухую шкурку какого-то животного, легкую и мягкую. Я осторожно развернула ее. Это была накидка, потертая, но целая. Она пахла пылью и чем-то травяным, но не серой и не смертью. Я накинула ее на плечи поверх своего жалкого плаща. Стало чуть теплее.

Тишина.

Она давила сильнее любого шума. Не та благоговейная тишина собора, а тяжелая, живая, насыщенная тишина огромного, дышащего существа. Это был звук его присутствия. Он висел в воздухе, густой и вязкий, и каждый мой вздох, каждый шорох моих босых ног по пеплу казался кощунственным нарушением этого древнего покоя.

Я поняла, что стала частью новой, неписаной церемонии. Ритуала бездействия и ожидания. Я должна была сидеть тихо, не привлекать внимания, не нарушать установленный им порядок. Это была цепь. Не из железа, а из тишины. Она сковывала куда надежнее.

Чтобы не сойти с ума, я начала исследовать свое пространство. Держась подальше от раскаленной расселины и от него самого, я осторожно обходила груды сокровищ. Золотые слитки, усыпанные самоцветами кубки, мечи с клинками, не тронутыми ржавчиной – все это было покрыто равнодушным слоем пепла. Для него это был просто мусор. Пыль веков. Я увидела фреску на одной из стен, почти стертую временем. На ней угадывались очертания людей, склонившихся перед крылатой тенью. Дань. Вечная, бессмысленная дань.

В одной из куч я нашла небольшой глиняный кувшин. Он был пуст, но цел. Рядом – осколки большего сосуда, в которых застоялась вода, просочившаяся с верхних ярусов пещеры. Она была чистой и холодной. Я осторожно наполнила кувшин. У меня появилась посуда. И вода. Маленькая победа в войне за выживание.

День тянулся. Я сидела в своей нише, пила воду, жевала безвкусную мякоть плода и смотрела на него. Я начала различать детали. Как свет от расселины играет на отдельных чешуйках, отливая темно-бордовым. Как на его могучих крыльях, плотно прижатых к спине, проступает сеть тончайших, как паутина, прожилок. Как иногда, раз в несколько часов, из его ноздрей вырывается слабый клуб дыма, и он делает едва уловимый вдох, от которого воздух в пещере колышется.

Он игнорировал меня. Полностью. Абсолютно. Как будто я была не несъеденной жертвой, а просто еще одним предметом в его коллекции – менее блестящим, чем остальные, и потому не заслуживающим взгляда.

И от этого молчаливого игнора становилось не по себе. Со страхом можно было бороться. С яростью – пытаться уворачиваться. А что можно сделать с полным, тотальным безразличием? Оно стирало меня. Делало невидимой. Ненужной даже для того, чтобы быть уничтоженной.

К концу второго дня тишина начала говорить. Вернее, шептать. В ее густом полотне начали проступать звуки, которых я раньше не замечала. Отдаленный, еле слышный звон капающей воды где-то в дальних тоннелях. Треск остывающего камня. И… песня. Нет, не песня. Напев. Очень низкий, почти ниже порога слышимости, вибрирующий гул, исходивший от него. Это был не голос, не речь. Скорее, вибрация самой его сущности, древняя и меланхоличная, как шум океана в раковине. Он «напевал» сам себе. И в этом звуке была такая бездна одиночества, что у меня сжалось сердце.