Вячеслав Гот – Пленница дракона (страница 4)

Я же чувствовала себя как в стеклянной клетке, подвешенной над пропастью. Каждая моя мысль, каждое движение были теперь на вес золота. Страх, тоска, отчаяние – все это я загоняла в самую глубь, замуровывала в себе, как опасный контрабандный груз. Я боялась даже глубоко вздохнуть, чтобы случайно не потревожить ту ужасную связь, что болезненно дернулась, между нами.

Я стала тенью. Двигалась бесшумно, ела украдкой, пила мелкими глотками, стараясь не вызывать даже малейших эмоций. Я занималась бессмысленными делами: разбирала и снова складывала небольшую кучку гладких камешков, чистила свой глиняный кувшин песком, пыталась распутать клубок полуистлевшей веревки, найденный в сокровищнице. Любое занятие, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать.

Но бездумность – тоже чувство. И оно, как я скоро поняла, было губительным. Оно вело в оцепенение, в небытие. Я начинала забывать звук собственного голоса. Забывать оттенок солнечного света на листве. Образ брата в памяти начал расплываться. Я вымирала заживо, и дракон, этот молчаливый страж, лишь наблюдал за этим угасанием, как будто это и было правильным исходом.

Однажды, в очередную «ночь», когда багровое зарево из расселины окрашивало все в цвет запекшейся крови, я нашла нечто. Роясь в груде старых, истлевших тканей в дальнем углу своей ниши, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Я вытащила на свет божий небольшой, почерневший от времени и пепла, но совершенно целый металлический предмет. Это была пряжка. Не простая. Она была сделана в виде стилизованного цветка – возможно, розы или лилии. Из какого-то темного металла, но с тончайшей серебряной инкрустацией, которая еще кое-где поблескивала. Чья-то вещь. Другой жертвы, давным-давно? Или воина, попытавшегося сразиться с драконом и проигравшего?

Я сидела, держа пряжку в руках, и вдруг меня охватило странное чувство. Не боль. Не тоска. А острая, режущая ностальгия по красоте. По изящной, хрупкой, человеческой красоте. По тому, что создавалось не для силы или выживания, а просто для радости глаза. По тому миру, который я потеряла – миру, где были не только предательство и страх, но и вышитые платья, смех на пирах, запах цветущих яблонь в саду.

Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были другого свойства. Не от отчаяния, а от щемящей нежности к этой маленькой, почти уничтоженной прекрасной вещице. Я принялась тереть пряжку краем своего плаща, счищая вековую копоть и пепел. Я делала это с какой-то лихорадочной тщательностью, вкладывая в это движение всю свою тоску по утраченному изяществу.

И вдруг я почувствовала его взгляд. Не обычный, скользящий, а пристальный, сфокусированный. Я медленно подняла голову.

Он смотрел на меня. Не на пряжку. На мои руки. На мое лицо, мокрое от слез. В его глазах не было ярости. Не было даже привычной настороженности. Было… недоумение. Глубокое, искреннее недоумение.

«Зачем?» – прозвучало в моей голове. Вопрос был тихим, почти нейтральным, но в нем сквозила неподдельная искренность. «Эта вещь… бесполезна. Она не даст тепла. Не защитит. Не утолит голод. Она – пыль».

Я замерла, сжимая в ладонях холодный металл. Его вопрос повис в раскаленном воздухе. И впервые за все время я почувствовала не страх, а внезапную, острую досаду. Досаду на это чудовищное, древнее непонимание.

Я не подумала о последствиях. Я просто ответила. Не вслух – у меня пересохло горло от долгого молчания. Но я ответила мысленно, вложив в мысленный образ весь тот клубок чувств, что вызвала во мне пряжка: теплый свет свечей в замковом зале, ощущение шелка на коже, гордость отца, впервые похвалившего мое вышивание, беззаботный смех в солнечный день.

Я не знала, дойдет ли это до него. Я просто выплеснула этот сгусток воспоминаний и эмоций в ту сторону, откуда приходил его голос.

Он вздрогнул. Весь. От кончика носа до кончика хвоста. Небольшая, но отчетливая дрожь пробежала по его гигантскому телу. Он оторвал взгляд от моих рук и уставился прямо мне в глаза. Его золотые зрачки расширились, потом сузились до булавочных головок.

Тишина длилась вечность.

Потом он медленно, очень медленно выдохнул. Клуб дыма вырвался из его ноздрей и поплыл к потолку, закручиваясь в причудливые спирали.

«Красота…» – произнес он наконец. Это слово прозвучало в моем сознании странно. Незнакомо, чуждо, как будто он впервые произносил его на своем древнем языке. «Бесполезная… красота. Ты плачешь из-за нее».

Это была не констатация. Это был новый вопрос. Вопросительная интонация в его «голосе» была непривычной и оттого еще более поразительной.

Я осторожно кивнула, все еще сжимая пряжку.

Он снова замер в раздумье. Потом его взгляд скользнул по бесформенным грудам сокровищ, по сверкающему, мертвому золоту, по ржавым доспехам.

«У меня… много бесполезного», – прозвучало наконец. И в этом не было высокомерия или презрения. Была какая-то усталая констатация факта. «Но… красоты… нет».

Он поднял одну из своих передних лап, огромную, с когтями, способными разорвать скалу, и неловко, почти неуверенно пошевелил пальцами, словно пытаясь представить, как держать что-то маленькое и хрупкое.

«Покажи», – сказал он.

Это был не приказ. Это была просьба. Тихая, неуклюжая, невероятная просьба.

Сердце у меня заколотилось, но на этот раз не от страха. От чего-то другого. От дикого, нелепого, невозможного любопытства. Я медленно, очень медленно поднялась с места и сделала несколько шагов вперед, за пределы своей ниши. Я остановилась в десяти шагах от него – на расстоянии, с которого он мог бы испепелить меня одним дыханием, не сдвинувшись с места.

Я разжала ладонь и показала ему отполированную пряжку, сверкающую серебряными прожилками в багровом свете.

Он склонил голову, его горячее дыхание обдало меня волной тепла. Он не пытался взять. Он просто смотрел. Его огромный глаз, размером с мою голову, отражал крошечный блестящий предмет и меня рядом – маленькую, испуганную, но странно ожившую.

«Искра…» – прошелестело в моем уме. В его голосе впервые появился оттенок, которого я раньше не слышала. Не ярость, не боль, не безразличие. Что-то вроде… удивленного признания. «Искра в бездне».

Он откинулся назад, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его взгляде появилась задумчивость, тяжелая и глубокая, как океанские впадины.

В тот вечер он не запел. И не заснул. Он просто сидел и смотрел на бессмысленные сокровища, а я сидела в своей нише, сжимая в руках пряжку, и чувствовала, как внутри, сквозь толщу страха и оцепенения, пробивается что-то новое. Не боль. Не отчаяние.

А крошечная, дрожащая искорка чего-то, что могло бы стать диалогом. Между чудовищем и той, что должна была стать его жертвой.

И эта искра, такая хрупкая, казалась в кромешной тьме его логова ярче любого пламени.

Глава 6. Прикосновение, которое жжёт

Искра, разгоревшаяся после истории с пряжкой, не погасла. Она тлела в воздухе логова, делая его не таким удушающим. Он больше не смотрел на меня как на назойливую, потенциально опасную пылинку. Теперь его взгляд, хоть и отстранённый, придерживался нового, неясного мне интереса. Иногда я ловила его на том, что он наблюдает, как я возилась со своими немногими пожитками: поправляла накидку, мыла кувшин, аккуратно раскладывала камешки по размеру. Его внимание было безмолвным и тяжёлым, как гиря, но в нём больше не было прежней угрозы. Было изучение.

А я училась жить в новом режиме. Главное правило: никаких сильных эмоций. Никакой боли. Я стала мастером по сокрытию чувств, выстроив внутри себя глухую, толстую стену. Но стены имеют свойство давать трещины.

Однажды, когда я пыталась достать воду из глубокой, наполненной конденсатом каменной чаши, я поскользнулась на влажном пепле. Падение было неловким и резким. Я ударилась коленом о выступающий край камня. Боль пронзила ногу – острая, яркая, физиологичная. Я вскрикнула от неожиданности и боли, мгновенно закусив губу, но было поздно.

Сразу же с его стороны послышался резкий, раздражённый выдох, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Я подняла голову, всё ещё сжимая ушибленное колено. Он не смотрел на меня. Он смотрел на своё собственное запястье, где между пластинами чешуи я увидела быстро нарастающее, тускло-красное пятно, точь-в-точь как тогда, на шее. Оно пульсировало в такт стреляющей боли в моём колене.

«Неосторожная», – прозвучало в голове. В его голосе не было сочувствия. Было холодное, почти профессиональное раздражение, как у лекаря, которому надоело лечить одного и того же нерадивого пациента. «Контролируй своё тело. Или я научу его контролю через боль».

Угроза была очевидна, но теперь я слышала в ней нечто большее. Он не хотел испытывать эту боль. Эта связь доставляла ему дискомфорт, и он стремился её минимизировать. Для этого мне нужно было стать… идеальной, бесчувственной, не травмируемой пленницей. Невозможная задача.

Я подавила всхлип, стараясь дышать ровно, и потирала ушиб. Постепенно, по мере того как боль стихала, угасало и пятно на его чешуе. Он хмыкнул – странный, скрежещущий звук – и вернулся к своему неподвижному наблюдению за бездной.

Этот инцидент стал переломным. Он понял, что физическая боль тоже проходит по нашей связи. И его терпение начало истончаться. Его молчаливое присутствие стало ощущаться как постоянный, невидимый надзор, давящий на психику сильнее любого окрика.