Вячеслав Гот – Маньяк-некромант (страница 3)

– Громов.

– Лёха, это Паша. – Голос Иванченко был странным – не испуганным, но каким-то… придавленным. – Ты сидишь?

– Говори.

– В Лосином Острове. Парк. Тело. Женщина.

Громов сел на кровати, нашарил ногами тапки.

– Почерк?

– Приезжай. Сам увидишь.

Парк «Лосиный Остров» встречал его предрассветным туманом и холодом, от которого ломило зубы. Оцепление выставили в радиусе ста метров, но любопытные уже толпились за лентой – ранние пташки, грибники, бегуны.

Иванченко стоял у дерева, курил, хотя сам же гонял оперов за курение на месте преступления. Увидев Громова, кивнул в сторону леса.

– Там. Иди.

– Ты чего сам не зашел?

– Зашел. – Паша затянулся, выдохнул дым в серое небо. – Хватит с меня.

Громов шагнул под желтую ленту.

Она лежала на поляне, метрах в тридцати от тропинки. Место глухое, но не совсем дикое – зимой тут на лыжах катаются, летом шашлыки жарят. Тело нашли двое грибников, которые решили срезать угол через лес.

Женщина. Лет сорока пяти. Седая, короткая стрижка, строгое лицо, дорогое пальто, теперь перепачканное землей и прелой листвой. Она лежала на спине, руки вдоль тела, ноги вытянуты. Голова чуть повернута вправо, глаза закрыты.

Идеальная поза.

Слишком идеальная.

Громов опустился на корточки, натягивая перчатку. Первое, что он увидел – руки. Ногти. Короткие, ухоженные, без лака. Идеально чистые. Ни земли, ни грязи, ни следов крови. Он поднес руку к носу – спирт. Тот самый запах. Медицинский, резкий.

Потом волосы. Седина, аккуратно уложенная, без единой травинки, без комочков земли. Кто-то расчесал её здесь, на поляне после того, как она умерла.

– Та же хрень, – раздался голос Иванченко за спиной. – Я проверил. Ногти, волосы. Чистота, как в операционной.

Громов молчал. Он смотрел на лицо. Спокойное. Умиротворенное. Ни следа агонии, ни гримасы ужаса. И это было неправильно. Один раз – случайность. Два раза – система.

– Личность? – спросил он, не оборачиваясь.

– В кармане права. Ирена Григорьевна Вознесенская, шестьдесят второго года. Живет в Сокольниках, профессор, заведует кафедрой в МГУ. Историк. Специалист по средневековью.

Громов замер.

– Историк?

– Ага. – Иванченко подошел ближе, встал рядом. – Средние века, рыцари там, инквизиция. Профессор, доктор наук. Представляешь? Такую бабу грохнули в лесу, как бомжиху.

Громов перевел взгляд на одежду. Пальто расстегнуто, но не снято. Под ним – дорогая кофта, юбка, сапоги. Ничего не тронуто, ничего не украдено. Ценности при ней: кольцо на пальце, серьги в ушах.

– Ограбление отпадает, – кивнул Паша, перехватив его взгляд. – Часы при ней, между прочим. «Лонжин», тысяч триста стоят.

Громов посмотрел на левую руку. Часы были на месте – элегантные, женские, с кожаным ремешком. Но что-то в них показалось ему странным. Он наклонился ближе.

Ремешок был застегнут. Но не на ту дырочку, на которую носят обычно. Он был затянут на одну дырочку туже. Будто часы надевали на руку тоньше, чем у хозяйки.

Или снимали. А потом надевали обратно, но уже на мертвую руку, которая чуть усохла.

– Он её раздевал, – тихо сказал Громов. – Снимал часы. А потом надел обратно.

– Зачем?

– Не знаю. Может, изучал. Может, примерял. Может, хотел понять, кто она.

Иванченко поежился, хотя было не холодно.

– Слушай, Лёха, это же не может быть тот же, а? Та девка в Чертаново – студентка, молодая, обычная. А эта – профессор, старая. Разные совсем.

– Разные, – согласился Громов. – Поэтому это он.

– Чего?

– Паша, пойми. Маньяки выбирают типаж. Блондинки. Брюнетки. Студентки. Проститутки. У них шаблон. А здесь – разные районы, разный возраст, разный социальный статус. Он не по внешности выбирает. Он по… – Громов запнулся, подбирая слово.

– По чему?

– По биографии. – Он поднялся, отряхнул колени. – Студентка-филолог. Профессор-историк. Обе связаны с книгами, с текстами, с памятью. Он забирает не жизнь, Паша. Он забирает историю.

Они стояли над телом, и туман медленно рассеивался, открывая мрачное октябрьское утро.

– Смотри, – Громов показал на руки. – Положение. Точно такое же. Он доводит позу до совершенства. Как будто…

– Как будто фотографирует для альбома, – закончил Иванченко.

– Нет. Как будто готовит экспонат для выставки.

В этот момент подъехала Виктория. Вышла из машины, на ходу натягивая бахилы, и сразу направилась к ним. Увидела тело, остановилась, прищурилась.

– Господи, – выдохнула она. – Опять.

– Вика, нам нужна любая зацепка. Волосы, кожа, пергамент…

– Я поняла. – Она уже работала, раскладывала инструменты. – Но предупреждаю сразу: он становится чище. На первой жертве мы нашли частицы пергамента. Здесь я, возможно, не найду ничего.

– Почему?

– Он учится. С каждым разом он оставляет все меньше следов. Ему нравится этот процесс. Он входит во вкус.

Громов смотрел, как Виктория берет пробы с кожи, с одежды, с волос. И вдруг его осенило.

– Часы, – сказал он. – Вика, снимите часы. Проверьте ремешок изнутри. Там, где кожа соприкасается с рукой.

– Думаешь?

– Он их снимал. Мог оставить пот. Или кожу. Или просто ДНК с пальцев, когда застегивал обратно.

Виктория кивнула, осторожно расстегнула ремешок, сняла часы, убрала в стерильный пакет.

Громов отошел в сторону, достал телефон. Надо звонить в главк, запрашивать дополнительные ресурсы. Это серия. Официально. А значит, начинается ад.

Он уже набрал номер, когда краем глаза заметил движение. Иванченко стоял над телом, смотрел на лицо профессора, и вдруг резко отвернулся, прижал ладонь ко рту.

– Паш? Ты чего?

Иванченко сделал несколько шагов в кусты, его вырвало. Вернулся бледный, с мокрым лбом.

– Ты же сто трупов видел, – удивился Громов.

– Я не от трупа, – Иванченко вытер рот рукавом. – Я от мысли. Понимаешь, Лёха? Он её расчесывал. Профессора, доктора наук, женщину, которая лекции читала. Сидел здесь, в лесу, ночью, и расчесывал ей волосы. Как куклу.

Громов промолчал.

– Это же не просто убийца, – продолжал Иванченко. – Это… это издевательство над памятью. Над тем, кем она была. Он превращает человека в вещь.

– Он превращает человека в искусство, – поправил Громов. – В своё личное искусство. И чем больше мы копаем, тем больше он чувствует себя творцом.