Вячеслав Гот – Душитель с Бикон-Хилл (страница 2)

По средам к ней приходила дочь.

– Мама, ты опять переставляла мебель? – спросила Элен, входя в прихожую и привычно чмокая мать в щеку.

– Переставляла, переставляла, – Нина Николаевна говорила с мягким акцентом, который за сорок лет в Америке так и не выветрился до конца. – Кресло ближе к свету, мне вязать удобнее. Ты ела? Я пирог испекла.

– Мама, я не голодна.

– Ты всегда не голодна. Худоба, на кости посмотреть страшно. Идем, идем.

Элен разулась, повесила легкий плащ в шкаф и прошла в гостиную, где на столике уже дымился чай, а вазочка с вишневым вареньем поблескивала в лучах закатного солнца. За окном шумел город, но здесь, за плотными шторами, было уютно и тихо, как в детстве.

– Как твой Фрэнк? – спросила мать, разливая чай.

– Хорошо. Работает много.

– Работает, работает… Когда внуки будут?

– Мама!

– Что мама? Я старая, помру скоро, внуков не увижу.

– Ты у нас еще сто лет проживешь.

Нина Николаевна улыбнулась, и на секунду морщины вокруг ее глаз разгладились, явив ту молодую красавицу, которая когда-то танцевала на балах в чужой стране, которую смыло волной революции.

– Помру, – повторила она спокойно. – Все помрем. Главное – чтобы не одна.

Элен уехала в девять, пообещав забежать в субботу. Нина Николаевна помыла посуду, проверила замки – дважды, как учил покойный муж, – и уселась в кресло с вязанием. Спицы мерно постукивали, нитка ложилась ровными рядами, радио тихо напевало что-то из Бродвея.

За окном стемнело окончательно.

В среду утром Элен позвонила матери в десять, как обычно. Телефон молчал. Она позвонила в одиннадцать – снова тишина. В двенадцать она уже тряслась в такси через весь город, сжимая в руке сумочку и запрещая себе думать о плохом.

Дверь была заперта.

Элен звонила, стучала, колотила кулаками в тяжелое дерево, пока соседи не вызвали полицию. Взламывать не пришлось – приехавший офицер просто выбил плечом старый замок, и они вошли.

Нина Николаевна сидела в кресле.

Вязание выпало из рук, клубок укатился под диван, спицы тускло поблескивали на ковре. Голова была слегка запрокинута, глаза закрыты – со стороны могло показаться, что она просто задремала после обеда. Если бы не синеватый оттенок губ и не тонкий шрам от веревки или шнура, врезавшийся в дряблую кожу шеи.

Элен закричала.

Она кричала долго, пока полицейские выводили ее на лестницу, пока приехавшие детективы ходили по комнатам, пока фотограф щелкал вспышкой, фиксируя эту страшную идиллию: чайная чашка на столике, недоеденное печенье, варенье в вазочке, аккуратно прикрытое бумажной салфеткой.

И порядок.

Идеальный, неестественный порядок.

Детектив Леонард, тот самый грузный мужчина с мешками под глазами, стоял посреди гостиной и медленно поворачивал голову, впитывая детали.

– Дверь? – спросил он у патрульного.

– Заперта изнутри, сэр. На цепочку. Пришлось срезать.

– Окна?

– Все закрыты. Третий этаж.

– Следы взлома?

– Никаких, сэр.

Леонард подошел к входной двери, осмотрел замок, цепочку, аккуратный срез, сделанный болторезом. Потом перевел взгляд на прихожую: вешалка, тумбочка для обуви, зеркало в тяжелой раме. И вдруг замер.

– Что это?

На тумбочке, рядом с ключами и перчатками, лежала маленькая записная книжка. Раскрытая. Леонард наклонился, не прикасаясь, прочитал каллиграфический, с нажимом, почерк: «Среда, Элен, чай». И ниже, чуть более торопливо, свежими чернилами: «Ремонт крана, сантехник, вторник, 4».

Сегодня была среда.

– Сантехник, – тихо сказал Леонард. – Во вторник. Вчера.

Патрульный переглянулись.

– Спросите у дочери, вызывала ли мать сантехника. И обойдите соседей. Видел ли кто-нибудь чужого вчера во второй половине дня.

Соседи видели. Миссис Кляйн из квартиры напротив, вечная пенсионерка с подзорной трубой и любовью к чужим секретам, подтвердила охотно, с дрожью в голосе:

– Был, был! Молодой человек, прилично одетый, в форме, с ящиком инструментов. Я еще подумала: надо же, вежливый какой, в кепке. Он к Нине Николаевне вошел, я в глазок видела. Она сама открыла, улыбалась еще…

– Во сколько?

– Около пяти. Да, точно, пять, я как раз «Семейный час» по радио слушала.

Леонард записал показания, потом вернулся в квартиру и сел на пуфик в прихожей. Мысли ворочались тяжело, как мешки с цементом.

Сантехник. Вежливый. В форме. Она сама открыла.

Вошла, впустила, улыбнулась. И через час была мертва.

Анна Селлерс.

Три недели назад.

Тоже пожилая. Тоже одна. Тоже запертая дверь. Тогда они списали на бродягу, на случайность, на ограбление, пошедшее не по плану. Но сейчас, глядя на этот идеальный порядок, на чайную чашку и вязание, Леонард понял: плана не было.

Был человек, которому открыли дверь.

– Дойл, – позвал он негромко.

Сержант появился в дверном проеме.

– Съезди в участок. Подними дело Анны Селлерс. Все материалы. И опросы соседей. Ищи мужчину. Кого-то, кого видели у дома перед смертью.

– Думаете, одно и то же лицо?

Леонард помолчал. В прихожей пахло старым деревом, нафталином и еще чем-то неуловимо чужим – возможно, страхом, который успел поселиться здесь до того, как умереть вместе с хозяйкой.

– Я думаю, – сказал он медленно, – что кто-то ходит по домам и просится войти. И ему открывают. Потому что он умеет просить так, что отказать нельзя.

В участок он вернулся затемно. Дойл уже ждал с папкой.

– Ничего конкретного, – доложил сержант, пожимая плечами. – Но пара соседей через дом видели мужчину. Не местного. Одет прилично. Шел пешком, не спеша. Ничего не несли.

– Лицо?

– Разное. Одному показался молодым, другому – средних лет. Темные волосы, это сходится. А так… неуловимый тип. Таких сотни на каждой улице.

Леонард кивнул. Он уже знал, что услышит это. Знал, что поймать этого человека по описанию будет почти невозможно. Потому что он не выделялся. Потому что он был как все – вежливый, обычный, тот, кого не замечаешь, пока не станет поздно.

В ту ночь он не пошел домой. Сидел в кабинете, пил холодный кофе и смотрел на два дела, разложенные перед ним. Анна Селлерс, Нина Николаевна Волкова. Разные адреса, разные судьбы, одна смерть.

И общая деталь: они открыли дверь сами.

Кто-то постучал. Кто-то попросил о помощи, о воде, о ремонте крана, о чем-то таком, что заставило двух одиноких женщин отодвинуть задвижку и впустить смерть в прихожую.

За окном занимался рассвет. Бостон просыпался, не зная, что внутри его стен уже поселился хищник. Хищник, которому не нужно ломать двери. Которого впускают сами.