Вячеслав Гот – Боярин Волков: Магия Крови (страница 2)

Сон. Кошмар. Индуцированная кома. ЛСД в том проклятом энергетике?

Он осмотрелся. Комната. Каморка. Прямоугольное пространство под скатом крыши. Одно крошечное замутненное стекло в стене пропускало скудный утренний свет, выхватывая из полумрака грубый деревянный стол, сломанный стул и сундук с оторванной крышкой. На стене висело пятно от чего-то снятого – вероятно, зеркала или иконы. Беспорядок. Запустение. Ничего личного. Ни книг, ни гаджетов, ни даже нормальной одежды – на спинке стула была накинута поношенная рубаха из грубого холста и что-то вроде короткого зипуна.

И тут хлынул поток. Не воспоминания – обрывки. Чужие, липкие, как грязная пленка. Вспышка: насмешливые лица парней в ярких кафтанах, толчок в грязь, хохот. Вспышка: старая женщина с лицом, изрезанным морщинами-бороздами, сухо говорит: «Терпи, Егорка. Наш удел – терпеть и молчать. Ты – последний». Вспышка: холод, постоянный голод, сосущий под ложечкой. И имя, которое отзывалось эхом на каждый удар сердца: Егор. Егор Волков.

– Нет, – хрипло выдавил он. Голос был чужим, более высоким, с легкой хрипотцой. – Это не я.

Он встал, пошатнулся, наткнулся на сундук. В нем, среди тряпья, лежал осколок полированного металла – вероятно, от старинного щита или таза. Дрожащей рукой Игорь-Егор поднес его к лицу.

В тусклом отражении смотрел на него незнакомец. Юноша лет восемнадцати, с бледным, исхудавшим лицом, острыми скулами и глубоко посаженными глазами цвета неба перед грозой – серо-стальными. Темные, почти черные волны неопрятных волос падали на высокий лоб. Во взгляде застыла смесь ужаса, недоумения и… привычной, застарелой униженности. Это было лицо затравленного зверька. Лицо изгоя.

Транс миграция. Попаданец. Все те дурацкие новеллы, что Лиза читала вслух… Боже.

Он уронил осколок. Звон металла о каменный пол прозвучал невероятно громко. Внезапно дверь – тяжелая, из дубовых досок – с скрипом отворилась. На пороге стояла та самая женщина из обрывков памяти. Бабка Матрена. Ключница, нянька, и, похоже, единственная живая душа в этом медвежьем углу. Ее черное, простое платье висело на ней, как на вешалке.

– Егор? Ты чего вскочил? – голос у нее был сухой, как осенняя листва. – Лежи. Ребра-то болят, поди.

– Где я? – спросил он, и его голос сорвался. – Кто я?

Матрена прищурилась, в ее взгляде мелькнуло что-то тяжелое – не удивление, а скорее старая боль.

– Контузило тебя вчера, что ли, от позора? – Она вздохнула, вошла, поставила на стол деревянную миску с мутной похлебкой. – Ты в родовой усадьбе Волковых. То, что от нее осталось. А ты – Егор Сидорович Волков. Последний по прямой, коли так считать. Теперь ляг, пока старый Ефрем не пришел с требованием. Опять по поводу долга за лес.

Она вышла, закрыв дверь. Игорь прислонился к холодной стене, пытаясь дышать ровно. Обрывки знаний из памяти «хозяина» тела сливались в мрачную картину. Мир, похожий на допетровскую Русь, но с магией. Боярские Дома, управляющие уделами. И Дом Волковых – когда-то великий, а ныне проклятый, забытый, презираемый. Их когда-то могущественная магия, «Гемоника», объявлена ересью, чернокнижием. Род почти вырезан столетия назад, уцелели лишь боковые, слабые ветви, которые столетиями пытались выжить, отрекаясь от своего прошлого. Его «отец», Сидор Волков, спился и умер год назад, оставив сына лишь с долгами да с пятном позора на имени.

Он был пустым местом. Меньше, чем пустым местом – отрицательной величиной. Мишенью для насмешек и побоев для окрестных молодых Боярчиков, которые упражнялись в своем превосходстве на «вырожденце».

Игорь сжал кулаки. Рациональный ум, привыкший искать коренную причину проблемы и оптимальное решение, отказывался принимать этот абсурд. Он умер. Спасая девочку из-под колес грузовика. Ощущение удара, хруст костей, вспышка – и вот он здесь. В теле вечной жертвы. В мире, где его профессиональные навыки ничего не стоили.

Его взгляд упал на миску с похлебкой. Желудок свело спазмом голода. Он сделал шаг, нога подвернулась на неровном полу, и он резко оперся о край стола. Зазубренная щепка вонзилась в ладонь.

– Черт! – вырвалось у него.

Острая, жгучая боль. Он зашипел, отдернул руку. Из разреза на ладони выступила алая капля. Он замер, смотря на нее. На свою кровь.

И тогда это случилось.

Боль не просто утихла. Она… изменилась. Из жгучего сигнала «травма» она превратилась в странную, пульсирующую вибрацию. Капля крови на ладони будто замерцала изнутри слабым, тусклым светом – не красным, а скорее темно-багровым, почти черным. Перед его внутренним взором, будто на экране с глюками, пронеслись обрывки. Не образы. Структуры. Сложные, фрактальные узоры, похожие на схемы кристаллических решеток или… на древний, нечитаемый код. Он почувствовал слабый, едва уловимый зов. Не звук. Ощущение. Ощущение чего-то огромного, спящего глубоко под этим домом, в самой земле. И одновременно – ощущение связи. Тончайшей нити, идущей от этой капли в его ладони куда-то вглубь, в фундамент, в темноту веков.

Это длилось мгновение. Кровь перестала светиться, боль вернулась, но теперь она была просто болью от пореза.

Игорь-Егор стоял, прислонившись к столу, дрожа всем телом, но уже не от страха. От ошеломляющего, леденящего душу откровения.

Магия здесь была реальна. Но не та, о которой смутно помнил прежний Егор – чужая, яркая, стихийная. Его магия была тихой. Внутренней. Она была в крови. В его крови. Она была живой, спящей базой данных, к которой он только что, случайно, послал запрос. И получил… ответ. Эхо.

Он медленно, почти благоговейно, поднес раненую ладонь к лицу. Капля крови была обычной. Но он-то знал. Он чувствовал.

Он умер Игорем, спасателем, архитектором виртуальных систем. Он проснулся Егором, изгоем, наследником запретного знания. И только что он нашел первый, смутный, окровавленный след корень-доступа. Доступа к чему-то, что мир предпочел забыть.

Снаружи донеслись грубые голоса и тяжелые шаги. Пришел Ефрем за долгами. Унижение ждало у порога.

Но внутри, в глубине стальных глаз, где еще недавно горел только панический ужас, вспыхнула первая, крошечная искра. Не ярости даже. Любопытства. Вызова.

Хорошо, – подумал он, глядя на заживающую царапину. – Если это система, то у каждой системы есть уязвимости. Если это код…, то его можно взломать. И переписать.

Он выпрямил спину. Впервые за долгие часы – или столетия – его дыхание стало ровным. Пусть он в теле Егорки Волкова, посмешища. Но он принес с собой нечто, чего у прежнего хозяина не было. Разум взрослого человека. Волю выжившего. И профессиональную деформацию, заставлявшую его видеть в любом хаосе – потенциальную архитектуру.

А в его жилах тихо струился самый засекреченный, самый опасный исходный код в этом мире.

Начиналась отладка.

Глава 2: Тень былой славы

Усадьба, носившая громкое имя «Волчье Логово», была похожа на старую, умирающую собаку. Она лежала на отшибе, в стороне от проезжей дороги, ведущей к ухоженным поместьям Дома Медвежья Лапа и Дома Соколиный Коготь. Не дом – а скелет дома. Двухэтажные, когда-то крепкие срубы почернели от времени и сырости, крыши провалились в нескольких местах, и их кое-как залатали гнилой соломой. Резные наличники, в которых угадывались силуэты волков, были изломаны, будто их кто-то целенаправленно скалывал. Даже ворота, когда-то могучие, дубовые, висели на одной петле, издавая протяжный, тоскливый скрип при малейшем ветре.

Именно у этих ворот Игорь-Егор столкнулся с первым полноценным унижением своего нового бытия.

Старый Ефрем, управляющий лесными угодьями (которые де-юре еще числились за Волковыми, а де-факто давно были захвачены Медвежьей Лапой), был похож на высохшего, злого гоблина. Его борода, в которой застряли хвоинки, колыхалась от гневной тирады.

– И когда, Егор Сидорович, когда?! – голос его визжал, разрывая утреннюю тишину. – Три гривны серебром! Целых три! За прошлогоднюю сосну! Твой батька покойный слово дал! А ты что? Издеваешься?

Егор стоял, опустив голову, чувствуя на себе тяжелый, презрительный взгляд Матрены, притихшей на крыльце. Внутри все кипело. Рациональная часть кричала, что нужно провести аудит, запросить документы, оспорить долг. Но память тела подсказывала иное: спорить бесполезно. Сила здесь была не на стороне права, а на стороне того, у кого больше друзей, денег и благосклонности местного княжеского пристава.

– У меня нет серебра, Ефрем Игнатьич, – тихо, сквозь зубы, произнес он, повторяя заученную фразу прежнего хозяина тела. – Можете взять… последнюю козу.

– Козу?! – Ефрем фыркнул, и брызги слюны блеснули в воздухе. – Твоя коза дохлая, Волков! Она и на шкуру-то не годится! Нет, ты что-то придумаешь. Или я приду с людьми и вышвырну тебя из этой развалюхи вместе с твоей старой каргой. Земля-то, может, и ваша была, а лес – княжий! Вы только портите его, вырожденцы!

Слово «вырожденец» повисло в воздухе, густое и липкое, как деготь. Ефрем плюнул почти к самым его ногам, развернулся и заковылял прочь, к своей телеге. Унижение было настолько обыденным, настолько ритуализованным, что даже не вызывало у старика особой злобы. Как пнуть дорогой камень, чтобы не споткнуться.

Весь день прошел под знаком этой мелкой, но унизительной подачки. Матрена отдала Ефрему последний медный котелок, доставшийся ей от матери, чтобы «оттянуть срок». Егор видел, как сжались ее бескровные губы, но она не сказала ни слова упрека. Ей, как и всем здесь, было ясно: он – последний слабый росток на выжженной земле. И винить его в этом было так же бессмысленно, как винить дождь за то, что он не может быть хлебом.