Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 60)

Вот и сейчас, мне предстоит нацепить маску лицедея, на время отложив свои душевные муки поглубже, расточая позитив направо и налево. Очередной митинг, по поводу очередного события. Стоило попасть в прошлое, чтобы стать бродячим артистом. Хотя, сегодня некоторое разнообразие, не лишенное приятностей, поскольку речь толкать буду в одном из минских институтов. Студенты — самая незашоринная, активная и, иногда, самая благодарная аудитория. Если честно, я даже рад, что могу отвлечься от дурных мыслей.

Моя очередь лезть на трибуну пришла далеко не сразу. Минут сорок пришлось слушать приветственные телеграммы, хвалебные речи, пустопорожние доклады, снабженные массой обнадеживающих цифр. Если честно, то я сам попросил, чтобы мое слово отложили на окончание мероприятия. Все это время я банально сидел и ни о чем не думал, пропуская мимо ушей лишнюю информацию. Еще одно из важнейших умений юриста, иначе б у меня давно голова лопнула от избытка сведений. Я почти прослушал, как меня пригласили исполнить свою часть спектакля. Потребовалось несколько секунд, чтобы скинуть оцепенение и понять где я и что от меня требуется.

По дороге к трибуне, я, наконец, соизволил осмотреть аудиторию. В довольно маленький актовый зал набилась куча народу. Люди плотно утрамбовались на лавках, заменяющих мягкие кресла, сидя буквально на головах друг у друга. Стояли в дверях и сидели на полу в проходах. Насмотревшись на это безобразие, я повернулся к президиуму и произнес:

— Слушайте, у вас что, помещений побольше нет? И вообще, на улице тепло, чего в эту коробку бетонную забились, за зиму еще насидитесь здесь. Хоть бы стулья поставили в проходах! А ладно, — я махнул рукой на бестолковое начальство, если уж они сами не доперли, то и я им ничего не объясню. — Раз уж все сидят на головах или на полу, то и я сяду.

Я спокойно подошел к краю сцены и сел на краешек, свесив ноги вниз. В зале послышалось одобрительное оживление, контрастирующее с напряженным молчанием в президиуме. Местные боссы уже судорожно раздумывали над тем, как замаливать сей великий конфуз перед высоким гостем. Ну а я, тем временем, перешел к делу. Толкнул речугу, про то, как рад, про то, что желаю, про то, что надеюсь и уповаю, про то, что мы ждем, и про то, что мы верим. Все будет хорошо, вы только терпите. Сбацал пару хохм и приплел пару баек. И, как всегда, с барского плеча разрешил задавать вопросы. Можно сказать, дозволил приложиться к ручке. Большинство запомнят не дежурные слова, а вот это общение, не картонный образ героя с обложки, а живого человека, очень похожего на них самих. Все, как всегда. Но в этот раз, меня преследовало какое-то странное ощущение. Такое чувство, что меня кто-то пристально разглядывает.

О чем могут спрашивать военного молодые парни и девушки, мозг которых не разрушен анашой и водкой, где еще есть место, не забитое тупорылыми картинками из гламурных порножурналов, рекламой жвачки и сникерса? О людях. О судьбах. О героях. О событиях. О войне. О радужной сказке, где нет места для смерти, но много пространства для подвига. И я рассказывал, потому, что есть множество знаний, которые могут занять это пустое место в молодых головах, что бы их обладатели, в конечном итоге, стали ЛЮДЬМИ, а не жвачными ЖИВОТНЫМИ.

И дождался-таки, на свою голову. Еще издали я заметил, как настойчиво пробирается к сцене молоденькая девушка. Народ не слишком-то хотел ее пропускать, но она настойчиво двигалась к цели, не обращая внимания на отдавленные ноги и выпутываясь из леса рук, стремящихся замедлить ее неумолимую поступь. На вид ей было лет восемнадцать, не больше. Красивое, открытое, почти детское лицо, которое ничуть не портили веснушки. Небольшой рост, аккуратное платье и бант на голове, создавало иллюзию, что это вообще живая кукла. И вот, улучив момент, девчушка задала свой сокровенный вопрос:

— Товарищ командарм, почему девушек не призывают в армию наравне с парнями? Ведь это не честно! Почему им можно, а нам нет?

В зале послышался одобрительный гул женской половины и смех мужской.

А вот мне было вовсе не до смеха. Я был готов провалиться сквозь землю. Наверное, я покраснел, как помидор. Мне было стыдно. Мне никогда не было так стыдно. НИКОГДА! За кого ты пойдешь умирать, солнце??? ЗА КОГО? За длинноногую шлюху на розовом Мерседесе? За гламурного пидора, ведрами жрущего «Перрье-Жуе»? За осклизлых тварей, на руинах заводов говорящих об извечной лени русского быдла? За фашиствующих молодчиков, рисующих на Ваших памятниках проклятую свастику и танцующих джигу на Ваших могилах? ЗА НИХ? Что мне сказать? ЧТО МНЕ ОТВЕТИТЬ? Мне нужно немедленно что-то сказать, иначе я сам заплачу, как малолетнее дитя, от бессилия остановить надвигающийся ужас. Как найти слова и не выдать своих чувств?

— Как Вас зовут?

Она не сразу поняла, что обращаюсь к ней.

— Аня.

— Аня, Вы знаете, я верю в то, что мужчина и женщина должны быть равны во всем. Но, я верю и в то, что существуют такие права, которые должны быть, но ими должны пользоваться лишь в исключительных случаях. Может ли женщина работать шахтером? Может! А теперь спроси у сидящих кругом парней, позволят ли они, что бы их мать работала в шахте? А, парни? Что скажите?

По реакции ребят было видно, что пока они живы — этому не бывать.

— Но почему? Я Ворошиловский стрелок! Я лучше всех в институте фехтую на карабинах! Я окончила курсы медсестер! Меня, значит, не берут, а некоторых балбесов, которые только голубей гонять умеют, с руками отрывают? — она с вызовом посмотрела в зал, и две третьих парней этот взгляд не вынесли, прекрасно осознавая правоту ее слов.

— Анна. Уметь метко стрелять — это хорошо. Но настоящего бойца отличает вовсе не умение стрелять или с закрытыми глазами разбирать винтовку. Недостаточно просто знать уставы и вызубрить наизусть наставления. Он должен уметь ПРИМЕНЯТЬ это на практике. Боец, который может выжить, должен точно сам знать, где его место и каковы его действия, должен четко понимать, как занять правильную позицию. Запомните — в бою у вас не будет даже мгновения, чтобы остановиться и подумать. Все действия должны выполняться автоматически. Алгоритм должен намертво засесть в голове и решения приходить сами собой! Секунда задержки — и ты труп.

Я снова и снова осматривал зал. Было видно, что многие не пропустили мои слова мимо ушей. Ощущение того, что меня кто-то пристально рассматривает, усилилось стократно. Глаз постоянно цеплялся за какую-то странность, но в чем она состоит, я пока не понял.

— Но ведь парней-то тоже учить надо! Ведь они тоже с нуля начинают? Чем мы хуже?

Я молчал. Нужно было срочно что-то придумать.

— Фролова! Не приставай к товарищу генералу!

Я медленно обернулся к президиуму, и сфокусировал взгляд на произнесшем эту фразу. Я попытался вложить в него всю ярость, на которую был способен. Кто посмел ЕЕ оборвать? Кто тут вякает, мать вашу? Я тебя прям тут зарою, хмырь подзаборный. Лицо, принявшее цвет могильной плиты, уверило меня, что больше нас не прервут.

— Хорошо. Я объясню. Постараюсь. Но только не осуждайте потом мой пример…

Я взял небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. Да кто же на меня смотрит-то так???

— Я не буду говорить, где и когда это было. Просто знайте, что это правда. Часть, в которой я служил, долгое время стояла в обороне. У нас было время хорошо узнать своих соседей. Не раз и не два мы ходил друг к другу в гости, сами знаете с чем. Так вот, рядом с нами стоял в обороне батальон анархистов. Лихой народ. С головой почти не дружат. Все у них вроде как равны между собой, просто командир самый равный. И вот, у них был боец — девушка. Молодая и очень красивая. Звали ее… Не важно. Она была очень умелым бойцом, многим мужчинам могла дать фору. Сам видел, как она из пулемета восьмерку на заборе рисует. Не думайте, что она была подстилкой командира. Это не так! Уж не знаю, как это удалось, но никто не смел ее и пальцем тронуть. Наоборот, оторвали б голову любому, кто посмел обидеть, будь тот хоть генералом. Она несла службу наравне со всеми. И вот, однажды, пришла ее очередь идти в боевое охранение.

Я вновь прервался, пытаясь высмотреть в толпе невидимого соглядатая.

— Мы так и не смогли понять, что именно там произошло. Бойцы, пришедшие на смену, нашли в окопе труп ее напарника, с перерезанным горлом. А ее самой нет. Винтовка лежит, а ее нет. Но утром все прояснилось. Утром… Утром… Утром противник на близлежащей высоте начал строить непонятное сооружение. Мы сначала и не поняли, что это было. А когда поняли… Это был крест. Большой православный деревянный крест. А потом ее привязали к кресту. И… Бинокль у наших был один. Наблюдатель, мельком взглянув на высоту, передал бинокль следующему и побежал за командиром. Лучше вам, ребята, не знать, что именно он там увидел. Командир пришел очень быстро. Где-то минуту он крутил бинокль в руках, не решаясь посмотреть в него. Матерый анархист не решался, ребята! И все же он смог. Несколько секунд он наблюдал, а потом бросил бинокль, вырвал из рук у рядом стоящего бойца большую саперную лопату, и вылез из окопа. А за ним вылезли все остальные, кто с чем был. Так не ходят в атаку. Так ходят убивать. Молча. Сначала шагом. Потом все быстрее и быстрее. Противник не ждал. Просто не верил, что это возможно. Без артподготовки, без резервов, половину людей с лопатами, вместо винтовок. Они сделали всего несколько выстрелов, когда наши ворвались в их траншеи. Не повезло им, даже колючей проволоки не было. Да и не остановила бы она. А потом было убийство, потому что то, что там творилось, было не войной. Их убивали. Стреляли, кололи штыками, рубили лопатами, душили и топтали ногами. Тех, что были рядом с крестом, взяли живьем, отдав троих своих за каждого. Впрочем, жили они не долго. Их четвертовали. Живьем. Командир анархистов застрелился возле креста с тем, что осталось от… Потом, несколько человек сошли с ума от того, что сотворили своими руками.