Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 52)

Григорий Антонович великолепно знал историю и на ее примерах учил своих курсантов, на каждом занятии открывая все новые и новые ее страницы. Он рассказывал о полководцах, царях и императорах, о великих ученых и лучших мастерах. Тех, что своими руками и кровью создавали тот мир, в котором мы живем. Он рассказывал о немцах, и в его словах не было ни тени презрения или ненависти. Наоборот, он убедил всех в том, что народ, который смог выжить в европейском котле, окруженный со всех сторон врагами, и прочно занять там лидирующие позиции, тот народ, что в одиночку мог противостоять всей остальной Европе, заслуживает у в а ж е н и я! За твердую волю, за безграничное терпение, за способность бросить все силы на алтарь победы. Да, мы много раз бились друг с другом насмерть, да так, что кости трещали. Но ненавидим ли мы их? Подумайте над этим, и вы поймете, что ближе немцев во всей Европе для нас никого нет. Они очень похожи на нас. Не прячутся за чужими спинами, насмерть стоят за свой дом, так же как и мы. Со стороны мы похожи на двух тяжеловесов, которые сошлись в поединке и накостыляли друг другу по первое число. Да, мы побеждали раньше. По очкам. Но после каждого такого боя, десять раз зарекались выходить на него вновь. Сравните их с поляками, например. Больше всего паны похожы на пьяного, у которого чешутся кулаки. Ему раз по морде дали, два, но он каждый раз встает и опять доматывается. Им все равно, хмель в голове добавляет храбрости и не дает признать себя проигравшим. Мы за это их любить должны? Или англичане, которые не в силах вступить с нами в открытый бой, но постоянно гадят, натравливая на нас все тех же поляков с немцами. Так кто нам ближе?

Агеев говорил, что в истории не важны даты и даже личности людей имеют вторичное значение. Важна неразрывная цепь событий, где каждый поступок влечет за собой известные последствия. Он по косточкам разбирал политическую ситуацию в мире, раскладывая информацию по полочкам и делая из нее безусловные выводы. Впрочем, Мишка и сам уже научился их делать. И от этих выводов ему было страшно. Война. Страшная война, с могучим народом, во главе которого оказался маньяк. Маньяк, который дал немцам такую сладкую и притягательную идею о том, что они избранные. Что именно они действительно люди, а все остальные всего лишь жалкие неполноценные рабы. Как просто поверить в эту сказку. И как дорого придется заплатить за эту веру? Понятно, что за избавление от иллюзий немцы заплатят собственной кровью, но… Но пролить ее придется нам! Быть может в этот раз у нас есть шанс на то, что эта бойня будет последней…

Уже гораздо позже Михаил понял, что это сыграло с ними со всеми злую шутку. После Агеева другие политработники казались какими-то… куклами. Говорящими куклами. Посещать политзанятия и собрания стало невыносимо трудно. Не то чтобы там говорили неправду или глупости, но… говорили как-то не так. Получалось пустое сотрясения воздуха, с обильными цитатами и клятвами, которые были похожи на издевательство над павшими.

Михаил так никогда и не узнал, что был участником одной из попыток Политуправления РККА найти способ устранения тех замечаний и недочетов, которые были вскрыты в ходе работы Комиссии по изучению боевого опыта. Впервые за долгие годы военные не скрывали своего отношения, не замалчивали и не забалтывали недостатки работы пропаганды. Хороших примеров было много. Очень много. Но и негатива накопилось столько, что требовалась немедленная реакция. Среди высшего руководства Политуправления дураков было мало, если они вообще были, и оно четко и быстро осознало необходимость перемен. Тем более, что, на этот раз, Сталин явно прислушивался к мнению критиков. Беда была в том, что проблемы были видны, а вот как их решать — не знали. Точнее не знали какие методы выбрать. Более того, времени на раскачку просто не было, поэтому на свет одновременно родилось несколько новых программ подготовки. Было принято уникальное для того времени решение, о проведении на базе БУЦев экспериментов по их применению на практике. Михаил попал под один из них — самый радикальный, опыт которого был признан неудачным, как раз по причине отсутствия достаточного количества политработников высокого класса. На тот момент страна и люди были не готовы к такому. Многие просто не в состоянии были понять такие радикальные изменения, а уж объяснить их не могли и подавно. Но память все же осталась.

Три учебных месяца пролетели как один день. Незаметно наступило 20 сентября 1940 года — долгожданный день выпуска. На танкодроме в три ряда выстроились самоходки, возле каждой из которых стоял экипаж. Раздавались речи и поздравления, напутствия и советы. На выпуск приехал новый начальник АБТУ Федоренко, и тоже не смог удержаться от торжественного слова. Под их ожидаемый гул очень хорошо думалось. Михаил пытался для себя понять, чему он успел научиться? Можно ли за три месяца стать хорошим командиром? Нет. Можно ли досконально изучить технику и ее возможности? Нет! Можно ли за такой короткий срок не только выучить устав, но и научиться им пользоваться? Нет! Так чему же он научился? Задавать вопросы. Теперь он точно знал, как много он НЕ знает, и как много НУЖНО знать. Теперь он знал где и как искать ответы на вопросы. Теперь он знал, что война будет, хотя никто не говорил об этом напрямую. Теперь он не боялся ехать в часть, осознавая, что ему есть что передать своим подчиненным. И он их научит! И сам научится! Потому, что всего через несколько месяцев, он пойдет в бой вместе с ними, и кто-то из них возможно спасет его жизнь.

Ну и еще одно. Мишка понял одну простую штуку — пора жениться!

Особенных иллюзий по поводу того, кого назначат ко мне членом военного совета, у меня не было. Заполучить Куликова было бы замечательно, но Льва Захаровича Мехлиса еще никто не отменял. Да и в глубине души я был согласен с этим. Кто-то должен был помочь Федоренко на новой должности. Слишком много нововведений за ничтожный промежуток времени. Нужно хоть как-нибудь сохранить преемственность власти и идей. Петр Николаевич подходил для этой роли как нельзя лучше, учитывая его устоявшиеся взгляды и четкую последовательность действий. Надеюсь, у него хватит аргументов и красноречия, чтобы совладать с протеже Тимошенко, который в моей реальности весьма хорошо послужил стране на должности начальника АБТУ всю Великую Отечественную.

Товарищ Сталин не был бы товарищем Сталиным, если бы не сделал какого-нибудь… «финта ушами». Помимо горячо любимого армейского комиссара 1-ранга, который буквально за пару дней до назначения в округ был переаттестован в генерал-полковника, теперь при мне неотлучно находился «незаметный» майор ВВС с редкой русской фамилией Иванов. Впрочем, в принадлежность его к авиации, равно как и к русскому народу, я верил не слишком. У меня были серьезные сомнения по поводу того, что он мог поместиться в кабине маленького самолетика, не поломав при этом своими пудовыми кулачищами хлипкое оборудование, да и раскосые глаза говорили о многочисленных предках, принадлежащих к монголоидной расе. И все же при своих габаритах он умудрялся буквально растворяться в воздухе, все время находясь где-то на границе восприятия, оставаясь совершенно незаметным на всех моих встречах и совещаниях. Ради смеха, я несколько раз спрашивал у собеседников, обратили ли они внимание на командира-авиатора, присутствовавшего в кабинете, а в ответ получал недоуменные взгляды и заверения, что кроме нас там никого не было. Все как в анекдоте про слона, которого, среди прочих, так и не заметили.

Для чего он вообще был нужен? Зачем было нужно еще одно «всевидящее око»? Разумеется, Иосиф Виссарионович товарищу Мехлису доверял. Но иногда Льва Захаровича… эээ… немного заносило, даже на взгляд Вождя. Стальной Лева несколько перебарщивал с крутостью мер и слишком поспешно делал далекоидущие выводы. В столь щекотливой ситуации Сталин решил подстраховаться, использовать для наблюдения за чрезвычайно подозрительной личностью максимально возможное количество источников, буквально нашпиговав мое окружение своими людьми. Не знаю, отдавал ли он себе отчет, что такими мерами оказывает мне неоценимую услугу. Находясь под надзором со стороны НКВД, Политуправления и некой службы, подчиняющейся напрямую Сталину, я был застрахован от непредвиденных случайностей и необоснованной критики лучше, чем кто-либо другой во всей стране. Все эти организации, во главе со своим руководством, сложно было заподозрить в наличии общих целей и интересов. Как вы понимаете, вряд ли Лев Захарович горячо любил товарища Берию, да и Лаврентий Павлович целоваться с ним в десны не собирался. Личные порученцы Вождя вообще были как бы за скобками этой системы, лишенные необходимости учитывать интересы своего начальства, как это было в других ведомствах. Имея сведения о моих действиях как минимум из трех независимых источников, Иосиф Виссарионович вполне мог сделать правильные выводы. Если меня и после этого к стенке прислонят, то тогда я уж и не знаю, что нужно было придумать…

Стоит ли удивляться, что первым моим делом на должности командующего округом было выяснение отношений со Львом Захаровичем? В Минск мы прибыли практически одновременно — комиссар прилетел на самолете, а я приехал поездом. Так что первый день на новом месте был первым для нас обоих. Встреча состоялась еще перед входом в здание штаба, к которому наши машины подъехали вместе. Поздоровались весьма сухо, обменявшись лишь дежурными приветствиями и вяло пожав «друг другу» ручки, после чего каждый отправился принимать дела по собственному ведомству. Перед тем как свернуть к новому кабинету, я обратился к нему с нижайшей просьбишкой о его соизволении посетить мои скромные апартаменты по завершении личных дел. Обстоятельства позволили товарищу члену военного совета посетить командующего лишь поздним вечером, когда штаб практически полностью опустел, за исключением пары сотрудников. Мелкая подколка, а все же приятно, правда?