Вячеслав Букур – Поиск-87: Приключения. Фантастика (страница 8)

Остается только одна надежда. Все повторяется в этом мире меж четырех сторон света, и это тело тоже повторится, оно проживет еще и еще — много жизней, и много раз повторится эта встреча с нечеловеком, и эта безумная охота. И клянусь, клянусь перед Старцами, перед Молодым Старцем, перед невидимыми, но всеприсутствующими Предками, что больше никогда, ни в одной жизни так не сделаю! Все будет сделано правильно, по просьбе Молодого Старца, в следующий раз.

В следующий раз я — избранник Предков — буду еще умнее, хотя это трудно представить — ведь я и так сильно умный. Ведь я — это «я», такое же отдельное, единственное, как и Младостарец. О! Старец Молодой! Я хочу быть, как ты. Я хочу быть неотличимым от тебя. Твой ум, твоя красивая сила, твои разговоры, мягкие, дружеские…

В этот раз я опомнился, только когда наполовину покрыл тело оборотня узорами единственной непобедимой орды и оно уже наполовину стало родным. Зачем я его разрисовывал, для чего? Дни, протекшие вместе с Рыбой, отравили меня невидимым ядом. Орда моя далеко. Чем она может мне помочь? Опять подступила ужасная одинокость, и я стою, неведомо откуда взявшийся выродок, без имени, без рождения, без смерти. Ничего нет у меня: ни орды неповторимой, ни Рыбу не смог уговорить по просьбе Младостарца. Грохнула мысль — один! Погиб! Без орды! Возьмите это бесполезное «я», эти отбросы внутри этой головы. Отдайте мне это срастание со всеми телами охотников, женщин, девушек, парней, подростков, детей, младенцев… Ведь все мы — одно существо, громадное, лохматое, с мощным, все переваривающим брюхом. Одна только шерстинка выпала из шкуры его и летит неведомо куда, и нет ей теперь пристанища. И называется эта шерстинка — «я».

Все это думалось, когда я, бросив рисовать на полдороге, ошеломленно смотрел на дело своих рук. Я попытался исправить свою ошибку. С трудом поначалу из горла выдавились слова:

— Дорогой… родич. — Дальше они разогнались, побежали все быстрее, льстивые, гладкие, крепкие: — Дорогой, уважаемый, милый Мастер, Друг Камня, Умелец. Все-на-свете-изготовляющий! В это славное, победное мгновение вкусим плоти наших предков, приобщимся к их былым деяниям, причастимся к их бесконечной силе.

Я взял из костра уголек и начертил на наклонной поверхности камня:

— Вот кто мы с тобой теперь! — воскликнул я торжественно. — Мы одно существо, одна орда. Эх! Жалко, нет с нами мухоморного меда! Сейчас бы мы с тобой отпраздновали наше братство.

Наполовину мой родич, наполовину оборотень — Мастер проглотил вкусную слюну — он очень любил хмельной мед.

— Как же нам теперь отпраздновать? — растерянно спросил он. — И как вкусить от плоти общего Предка? Ведь такого Предка, — он указал на рисунок, — нам негде взять.

— Поскольку мы с тобой сейчас Рыбомамонт, то давай отделим частичку от тела твоего Предка и частичку тела от моего. Соединив куски, мы изготовим общий тотем и причастимся этой пищей!

Я его — ура! — кажется, обманываю. К этому все само собой идет.

— Значит, я должен поймать Рыбу? — задумчиво спросил Мастер-полунеизвестно кто.

— Да, да! — жарко выдохнул я. А что же еще можно сказать ему? Не могу же я «уговорить» даже наполовину по-родному размалеванного. Я только боюсь — вдруг он спросит, почему я не разрисовываю его тело дальше. Но он поудобнее перехватил древко копья и шагнул к змеистой воде.

Первый палец: он промазал. Второй палец: он залучил крупного тайменя, но его сил не хватает. Третий палец: он ногой нащупал крупный камень, окунулся, взял камень и оглушил рыбу.

Удача — на берег, дрожа, выбрался в обнимку с огромной рыбой-родственником не полуродич, а опять чужой и страшный, особенно в этом ночном мертвом свете незаходящего летнего солнца. Вечная слава воде, хоть она и изначально враждебна земле! Она смыла всю краску, и раскрылась вся его страшная и зловещая сущность. Эта суть нагло сияла в уродливых линиях чужой татуировки.

Он двигался навстречу мне с радостной улыбкой на толстых губах. Я шагнул навстречу. Лживое изумление пронеслось по его крупным чертам.

— Это нечестно! — закричал он. Увесистый каменный топор взлетел в моей руке, и я, теперь уже как бы гремящий в небе Предок, загремел им по покатому черепу лжеца.

Он был жив — дышал. Сначала я хотел принести его в дар Предкам и любимой орде здесь же, не сходя с места. Но — чем дальше от орды, тем слабее дар. Я достал из своего узла сыромятные ремешки и опутал его тело. Потом попытался поднять его, но он очень мясист и тяжел. Я отправился на поиски стланика, нарубил его ножом и приволок к Быстрой. Переплетя гибкие ветки между собой, перевалил на волокушу широкое тело лжечеловека. Он уже начал оживать и подергиваться, из носа полилась кровь.

— Двигайся потише, — сказал я. — А то еще истечешь кровью, и я не довезу тебя до места жертвы, то есть дара.

Потом я сделал себе постромки — хорошие, добрые постромки, впрягся в них и осторожно и медленно потянул тело будущей жертвы. Обреченный глухо бормотал сзади, я обливался потом, я надрывался, а тут еще это бормотание, и гнус лезет в глаза-уши-ноздри, а тут еще это бормотание, стараешься не слушать, а оно само лезет в уши: и ведь мы с тобой столько пережили вместе, и выручали друг друга из опасностей, и я тебя спас от раннего ухода к твоим предкам, и что же это такое, это ведь обман, обман.

— Обмануть оборотня — это не обман! — яростно крикнул я, чтобы заглушить постылое бормотание. И тут же устыдился — опуститься до спора с нечеловеком! Но все равно в середке у меня то ли жгло, то ли еще какая-то была неловкость, неудобство.

И долго я так шел, и долго уставал, волоча за собой проклятое тело чужака.

Молодой Старец появился передо мной неизвестно как и откуда.

— Здорово ты, — сказал я с завистью.

— Скоро тебя тоже посвятят в охотники, и ты будешь бесшумен и быстр, — ответил он и приветствовал: — Как охотилось?

— Спасибо Предкам, — как положено, был мой ответ. Я с восторгом смотрел на него: так незаметно подойти! Напрасно он меня утешает. Даже когда я перейду в разряд охотников, никогда не смогу показать такую сноровку. Он это отлично знает, но все равно сказал мне приятное — трудно, что ли? Да к тому же я — единственное «я» в мире, кроме него.

Как бы все время танцуя, он подошел к волокуше.

— Значит, ты захотел таким образом устранить чужака, — сказал он. — Хорошо придумал. Однако не слишком ли сильно затянуто его тело ремнями? Не заболеет ли он от этого? Не обидятся ли Предки на столь хилую жертву?

— Нет, ничего с ним не сделается. Он очень крепок.

Без слов он тогда сделал себе еще одну упряжь, встал рядом со мной, и мы потащили. Он и с лямками на плечах умудрился шагать легко и свободно, как бы на каждом шагу противопоставляя себя тому неуклюжему живому кулю, который мы волокли. Его длинный в вышину лоб — сух и смугл, его перевитые жилами ноги и руки — неутомимы, и даже ремни не могут глубоко впиться в его широкую поджарую грудь… Пряди волос светло-каменного цвета не может размести сильный приятный ветер, что только сейчас подул и — счастье! — отогнал на время орды летучих кровососов. Зато чаще стали попадаться огромные толпы камней и скал.

— Куда мы идем? — робко спросил я.

— Мы идем к Мамонту. Без него мы ничто.

Его слова удивляют. Его мысли страшат. Как это — мы без него ничто? Мы — это и есть он, вся могучая орда. Ах, я забыл, что ношу на своих плечах это проклятое «я», которое почему-то нельзя сбросить, как вот эту лямку ненавистной волокуши.

— Ты что — устал? — удивился Молодой Старец. — Силы надо иметь, и много. Впереди у нас большая борьба. И пока ты гонялся вместе с этим ублюдком за бедным Предком, я еще успел додуматься вот до чего. Каждое человеческое тело, каждая частичка блистательной орды должна иметь свое «я». Каждый должен носить орду в самом себе. — Он просиял, видимо, как всегда в момент, когда эта мысль навещала его, бодрее налег на постромки и повторил с удовольствием: — Да, каждый должен жить ордой в самом себе. В каждом будет орда мыслей, желаний, действий… Это будет великое будущее, мой безымянный юный друг. Ради него можно пожертвовать и не одним вот таким Мастером.

Лежащий на волокуше застонал и опять забормотал что-то. Донеслись слова: «нечестно…», «вместе боролись…», «ты был спасен Рыбой…» — больше ничего непонятно, дует сильный ветер, слава Предкам, дует шумный, сильный, свежий ветер.

Охотник бодро подмигнул:

— Сокрушается. — Обернувшись, он прокричал со смехом: — Сокрушайся, исходи горькой желчью! Мамонт всегда сильнее Рыбы! И умнее! Мамонт-человек всегда выше нечеловека!

Пытаясь перебить тоскливое сосание в груди, я решил похвастаться.

— А я вот схватил чужака не потому, что нужно рушить старые святые привычки несравненной орды! Ты, то есть твое «я», говорило, что нужно сокрушать старые заветы ради новых. А я решил по-другому.

— Как? — ошарашенно вытаращил светлые глаза Младостарец. — Ты можешь что-то решать?

— Я решил: живой Мастер, уйдя к Рыбам и превратившись снова в Рыбу, сделает нам много вреда, то есть сделает много топоров, скребков, копейных наконечников, тесел, рубил, игл, шилец, зубил…

— Ну и что? — нетерпеливо поморщился охотник.

— А то, что он их уже не сделает! — торжествующе крикнул я. — Некому будет изготовлять орудия!