Вячеслав Букур – Поиск-87: Приключения. Фантастика (страница 10)

От всеобщего ликования дрогнул Мамонт, на котором покоится земля. Да и как не дрогнуть от такой радости. Сквозь непросохшие слезы счастливыми глазами женщины, охотники, подростки, детеныши — весь Мамонт — глядели на сборы слева, вокруг Выскобленной Шкуры. Семь пальцев охотников ушло, родные.

Все наше человечество напряженно молчало, слушая потрескивание огня, наблюдая синие волны дыма. Тут Старцы сказали, что можно немного вкусить от тела Предка — эта трапеза зачтется как бы частью будущего действа. Некоторое оживление настало. Взвился запах жареного мяса, смешиваясь с травяными воздушными настоями. Я взял кусок. Мастер взял кусок. Послали кусок недужному Старцу — он никак не мог перейти в состояние Предков, но крики его упали до стонов. И Молодой Старец взял кусок.

— Ешь, брат, ешь, — сердечно сказал он Умельцу и посмотрел светлыми протыкающими глазами. — В той орде ты так никогда не ел.

Жадно откусывая, Мастер произнес:

— Все это очень интересно, и дыбом поднимаются волоски на теле — чем все это кончится? Клянусь Огненной Рыбой, что не понимаю, зачем ты это сделал? — обратился он ко мне и показал на свеженарисованные знаки на своем теле. Его вытянутое впереди лицо выразило замешательство.

— Да, это неслыханно, — согласился Младостарец. — И невиданно. И совсем непрекрасно. Но что поделаешь, теперь придется этот обряд — назовем его, например, Обряд Освобождения Лжеца — повторять вновь и вновь, то есть всегда.

Он посмотрел на меня, хищная горечь горела в глубине светлой зелени его глаз.

Я сначала не удержался и набросился на угощение дрожа, задыхаясь и чавкая. Постепенно зеленое горение в глазах родича заставило меня умериться. Возникло чувство, похожее на стыд, и в то же время знакомо зажгло-заныло в груди. «Сердце думает», — решил я. С сожалением отложив на время пищу, я сказал:

— Не помню уже кто, кажется, Молодой Старец, призывал так изменить предание прекрасной орды, чтобы все в этом предании стало возможным, и вселенная возникала бы не от трудов и стараний Мамонта, а, например, из моей левой ноздри. Теперь же старший сородич, кажется, недоволен. Так все хорошо идет: предание изменено, каждое лето теперь будем праздновать Пленение и Освобождение Оборотня, а он не рад.

Продолжая есть, причем не упало ни крошки, Младостарец усмехнулся:

— Предание орды еще не рассказано и не показано до конца. Может быть, в конце концов прибавится еще обряд Казни Сопливого Юнца, и будет он повторяться вечно, из года в год, — мечтательно закончил он. Стало тихо. Все вкушали Предка, и разговоры не находили себе пищи. И мы трое — я, Мастер, Младостарец — углубленно занялись Предком. Очнулись мы от сдержанного говора, и в его сдержанности было нехорошее предвестие. И в самом деле, постепенно усиливаясь, говор этот приобрел свойство крика, вот уже мы, не успев ничего понять или подумать, присоединились к хору скорби. К нам медленно шла семерка охотников, показывая всем пустые руки.

— О! О-о-о! — кричала желтозубым ртом Выскобленная Шкура. — Нет жертвы. Нет. Предок не получит пищи. Мир погибнет. Орда погибнет. Все погибнет.

Старцы, встав в круг, растерянно топтались. Они не знали, то ли начинать Пляску Совета, то ли покорно ждать всеобщего конца. Вдруг Старец-четыре встрепенулся:

— А ведь не оскорбительно для Предков будет, если мы подарим им кого-нибудь из своих живущих.

— Как же не оскорбительно? — въедливо поинтересовался Старец-второй. — Ведь своего мы заколем только как вестника, чтобы он сообщил Мохнатым, что нам надо. А сейчас Предки требуют именно пищу.

— А разве вестник не может быть одновременно и пищей?

Все вслушались в вопрос — казалось, его звуки все еще жили в воздухе. Не известно было, то ли негодовать, то ли восхищаться. Однако пылающий круг стал ближе к земле, и Ледяная Пасть дохнула своим лживым, холодным дыханием. Роса еще не села, но прибрежные камни блестели матово.

— Тогда кого же? — размышляюще произнес пожилой охотник, и его простое славное лицо хмуро уставилось в костер. — Может, Старца-неизвестно-которого? Он давно хворает и все равно уже на пути туда…

Старцы яростно закричали слаженным хором:

— Святотатство! Святотатство!

Костровой Дурак до этого спокойно сидел у огня, кашляя и вытирая вечно красные глаза. После криков Старцев он с плачем кинулся к ним, стал ползать между ними, обнимать их ноги и вопить:

— Наконец-то! Меня! Я хочу быть Предком! У меня будет могучее тело! Могучий хобот!

Они смотрели на него с задумчивой жалостью. Его криво сросшееся тело было закутано в лохматую волчью шкуру. Оно ползало и кричало. Наконец кто-то из Старцев сказал:

— Подними себя. (Костровой Дурак поднялся, воя.) Сообрази себе где-нибудь в груди: разве Предкам нужен такой вестник? Такая жертва? Смешно.

Все засмеялись. Ведь невозможно же, услышав слово «смешно», не засмеяться. Общий хохот стоял долго, долго, каждый подходил к Дураку, хлопал его по спине, по плечу, по ягодицам, заглядывал, хохоча, в лицо и оставлял ему лучший кусок от своей доли мяса. Получилась прекрасная мясная куча. Все еще рыдая, он брал от этой кучи, подносил к лицу, клал в рот, растирал зубами и безутешно глотал.

Вдруг прибежала одна женщина:

— Новость! Новость!

— Какая, о Триждыродившая?

— Старец-то выздоровел!

Старец-больше-чем-пятый поднял руку:

— Нужно разобраться. Уходил, уходил к Мамонтам и вдруг не ушел. Именно сейчас, в этот момент. А что еще было сейчас?

Орда посмотрела вокруг снаружи себя и вокруг внутри себя. Она произнесла своими ртами:

— Пробежал муравей.

— Не то.

— Дым от костра потек к мертвой стороне.

— Не то.

— А! — воскликнула Триждыродившая. — А! А что поедает Дурак? Лучшие куски? Лучшие. Все понятно.

Ее слова коснулись нас. Все сразу стало ясно. Мысли Предков вошли в нас. Лучшие куски — Старец не ушел к Предкам — они его не хотят — они желают лучший кусок орды… Кого-то лучшего.

Все взгляды сошлись на Младостарце. Как костер, бывает, долго не разгорается, но, подсохнув в сиянии солнечных лучей, груда хвороста разом возьмется от первой же искры кресала — так же мгновенно загорелись все взоры, сведенные на прекрасном мускулистом теле Молодого Старца. Оно, тело, дрогнуло, вспотело, сделало растерянный шаг назад. Друг Камня судорожно вертел своей сплюснутой башкой.

— У нас этого нет, — бормотал он. — У нас… давно у нас глиняные фигурки…

— Где это — у нас? — подозрительно спросил стоявший рядом. — А ты сам откуда? Разве на тебе не наши знаки?

Умелец судорожно покивал: наши, наши.

Тело орды, растекаясь, медленно обхватывало со всех сторон будущий подарок Предкам.

— Нет! — закричал Младостарец.

— А солнце скоро сядет, — задумчиво протянул звонкий детский голосочек. — Наверное, пора.

— Я… это тело недостойно, — сказал с запинкой Молодой Старец. — Есть более достойный дар. Вот этот безымянный юнец, он недавно объявил себя избранником Предков, сам объявил. Значит, Предки больше любят его, больше хотят его.

Возмущение охватило мое тощее тело.

— Посмотрите на эти тонкие руки, ноги, на эти впалые щеки! — воскликнул я. — Неужели вы хотите все ЭТО подарить Мамонтам — нашим могучим покровителям! Вот какова ваша благодарность.

Мертвое молчание схватило всех и все. Даже красный диск, кажется, застыл на горизонте. Только Быстрая шумит, вьется, но ничего не подсказывает в своей змеиной мудрости. Уже холод ужаса пробежал по мне, но мертвое молчание постепенно переросло в живое, живое — в тихий ропот, из которого родился твердый голос, это охотник Какой-то говорил голосом родной орды (а имя его знают только Старцы, охотник не хочет быть беззащитным).

— Родные! Что же делать! Что думать! Из двух избранников нужно выбрать могучего и красивого. А то Мамонты обидятся, — почтительно снизив голос, закончил охотник Какой-то (а имя его знают лишь Старцы, охотник не хочет быть беззащитным!).

Всех охватило блаженное облегчение, человечество бросилось на Младостарца, свалило его и опутало ремнями. Он кричал:

— Я! ведь вы убиваете «я»!

— Ну и что? — удивлялась орда-человечество. — Зато там, за горизонтом, ты будешь еще живее. — И после этого все разом подняли ножи-терзалки.

Я стоял в стороне, рядом с Умельцем. Не знаю, почему удержалось мое тело, не бросилось в гущу мохнатых одежд и ярких раскрасок — ведь так было любо, так было хорошо там. Женщины, дети, охотники — вся моя родня — спасали мир от разрушения, а я стоял, отступник, — если уж один раз нарушил предание, то о чем теперь заботиться?

— Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! — Постепенно крик жертвы терял свою звонкость, спотыкался, ломался, в нем прорезались шумы, завывания, хрипы, он слабел.

Успели? Красный диск медленно приближался к месту, где обнимаются небо с землей. Бесчисленное множество глаз напряженно наблюдало за его движением. Вот он еще вроде снизился… И в тот момент, когда от посланника к Предкам отлетело последнее дыхание, Верхний Огонь медленно по невидимой линии начал подниматься. Все разом, единой грудью, вздохнули — дар и на этот раз оказался принятым. Всемирного разрушения не наступило.

Мы с Мастером отвернулись: он — чтобы скрыть нерадость, а я — свою вину. Я не мог разделить всеобщего ликования.

— Это во всем Мастер виноват, — злобно прошипел я в простое лицо стоящего рядом. — Зачем я тебя оставил дышать в этом мире? Так было бы хорошо сейчас. Уходи скорее.