Вячеслав Букур – Поиск-87: Приключения. Фантастика (страница 4)
Он шел рядом со мной, легко перебирая длинными сухими ногами охотника, и совсем не был похож на мастера-Рыбу. Тот приземистый, с грубыми выпуклостями мышц, весь как кусок кремня, с которым он дружен.
— Ты говоришь про свое тело «я» и понимаешь под этим совсем другое, не то, что всегда понималось. Ведь пока тебя не посетило чувство избранничества, ты твердо знал, что «я» и «мы» — это разные слова для называния одной и той же вещи — родной орды.
Я смотрел на Молодого Старца в восхищении. Он говорил как заправский Старец, доживший до невообразимых лет, не умерший с голода, не съеденный зверем, чужеордынцем или болезнью.
— Я наблюдал за тобой, когда ты произносил эти слова: «я — избранник», «я посоветовал Старцам». С удивлением я увидел, что твое «я» не означает «мы». Это слово указывает именно на этого безымянного юнца с облупленным носом и тощим длинным телом. Неужто «Я» — имя этого недозрелка? Но ведь «Я» издавна является моим именем. Кроме того, меня зовут «Младостарец». Как-то, в свое время, почувствовалось вдруг, что «я» означает не эту скученность родных существ, а одно-единственное, выделенное из этой массы тело… Вот это тело, — он хлопнул себя по широкой плоской груди. — А поскольку все остальные так и остались в «мы»… то… — Он не знал, как это превратить в слова, пошевелил длинными прекрасными пальцами: — Понимаешь?
— Мне кажется, я понял.
Он со светлым лицом посмотрел на меня:
— Вот! Ты опять сказал «я» в другом смысле… В новом смысле. — Сильный взор Младостарца засиял слезами. — А я-то думал, что я один… Какая заброшенность… А теперь нас двое. Мы, то есть не «мы» — все вообще, а «мы» — два «я», — мы сможем такого наделать… Моя орда… То есть твоя орда… От радости я даже запутался. В общем, ЭТА орда, если она станет частью нас, прогремит на весь мир — от Ледяной Пасти до южного Края Предков.
Мы, не сговариваясь, повернули назад — к центру мира, к родным людям, причем мне пришлось обежать вокруг него.
— К чему я посылаю тебе такие слова? — спросил вопросом Младостарец. — Отгадай.
— Но я ведь не Предок и не Старец, разгадывающий загадки Ледяной Пасти, — возразил я и добавил: — Пока не Старец.
Он с удовольствием посмотрел на меня.
— Мне нравятся такие мечты. Ты приходи целый с охоты на Предка, ладно? А то ведь опять будет одно «я».
Вдруг он остановился, и мне, чтобы не забежать вперед, пришлось остановиться тоже. Он медленно совершил шаг ко мне и возложил сильные ладони на мои плечи:
— С этим Рыбой нужно что-нибудь сделать… — Он слабо потискал мою меховую накидку, его губы нерешительно пошевелились, а взгляд убежал под ноги. Кажется, он прошептал слова «удочка», «крючок». Резко он вскинул глаза и упер в мои — и понятно стало.
— Зачем? — спросил я.
— Нужно начать хотя бы с этого. — Голос и глаза его стали туманными, тревожно манящими сразу во все стороны дикого, неустроенного мира.
— Старец! Который в стороне! Пора! — кричали из единственного домашнего места в этом мире — из славной орды. Молодой Старец зачастил:
— Наша орда должна распространить свою силу на весь дикий мир, она должна покорить всех лжелюдей, слить их с родимой ордой или уничтожить, если они захотят оставаться зверьми. Но как, с чего начать — не знаю… Нужно пробовать, пробовать, понял? Вот ты и должен… Друга Камня… Ясно? Уговорить. Но только после того, как уговорите Рыжего Длинноносого.
Я опять понял, и все спуталось вокруг, и я почувствовал, как уходит жизнь из всего на свете.
— Как? — хрипло каркнул я, и жизнь, испугавшись такого голоса, вернулась обратно, завращалась, выжимая из тела жар и пот. — Как я смогу это сделать? Ведь Друг Камня наш гость, а значит, и часть нашей орды.
Мне стало страшно. Уб… то есть уговорить члена нашей орды ни с того ни с сего — да этого не было ни в одном предании! Пусть даже он временный соордынец!!!
Дунул насыщенный холодом, приманчивый ветер с севера.
— Ну Младостарец же! Пора!
— Уже ведь сказаны все наставления.
Выслушав эти крики, он холодно повернулся ко мне:
— Я знаю, ты думаешь, как тяжело уговорить родича. Прекрасно. Хвалю. Но НА САМОМ-ТО ДЕЛЕ он нам совсем не родич, а так, жалкий остаток нелюдского рода, оборотень и лжец. А ты боишься. Ты вот еще чего боишься, я знаю: мол, нет такого предания, которое приказывает сделать то, о чем я тебя прошу. Ну так вот, я, я тебе говорю: смелее! Дерзай! Пробуй! Если мы, то есть «я» да еще «я», победим, мы сделаем, выдумаем себе любое предание, какое захотим. Это будут сказания о нелюбви к людям и о любви к нелюдям, о том, что земля — это небо, а небо — это земля, что все родственники и что все — неродственники.
От любимой орды отделился Друг Камня и, по-хорошему скалясь, пошел в нашу сторону. Младостарец любовно сжал мои плечи, легонько толкнул в сторону Рыбы:
— Жалко, что все так быстро случается и некогда все основательно разъяснить. Но помни еще и еще, что бы ни случилось: НА САМОМ ДЕЛЕ он не человек. А если мы будем чересчур придерживаться правил для единого многоголосого «я», то никогда не сможем покорить неустроенный мир.
Он мгновенно повернулся и пошел мягким быстрым шагом. Ближе, ближе подходил он к любимой орде и к Рыбе. И тот приближался к нему. Подойдя почти вплотную к Мастеру, Молодой Старец повернул к нему красивую голову и мягко, светло улыбнулся. Ослепительно сверкнули прекрасные зубы. После этого они разошлись, идя каждый своим путем: Молодой поспешил к группе охотников, ко мне же подошел, по-хорошему показывая зубы, Мастер Камня:
— Радостно, что пришлось участвовать в деле с таким умным юнцом. Радостно к тому ж, что стоит хорошая погода. И того радостней, что предок хмельного меда так крепко скрепил нашу дружбу.
После такого решительного слова мы шли целый день вдоль реки молча, мы двигались в указанном нашими Старцами направлении, мы шли прямо в огромный красный костер, разложенный на западном небе, на небе умирания. И когда уже почти совсем вступили в это красное пламя, молча посмотрели друг на друга, согласно кивнули и стали располагаться на ночлег. Вдруг он вздрогнул и стал шарить вокруг своего пояса.
— Ты взял угли? — испуганно спросил он. Я торжествующе ухмыльнулся, вытащил из кожаного мешочка два камешка и ударил один по другому. Тончайшие молнии брызнули, извиваясь, и одна золотая змея клюнула в кучку сухого мха. С привычным трепетом я наблюдал, как рождается огонь. Мастер жадно посмотрел на него, потом испуганно — на меня.
— Не понимаю, откуда он взялся?
Я небрежно объяснил:
— Родился. Вот этот камень — мужчина (я показал на кремень), а вот этот — женщина. При своем страстном движении они порождают огненное дитя. То же самое происходит наверху, когда Предки промокают от дождя и высекают немыслимыми камнями огромные молнии, — они хотят разложить костер для обсушки.
— А у нас говорят, что Предки в это время пируют и с треском раскалывают кости, — с сомнением сказал Мастер Камня.
— Ваша орда темная, — снисходительно улыбнулся я. — На самом-то деле, как ты убедился, все на свете происходит не так.
Он промолчал, но, видимо, не обиделся. Но эта жалкая помесь Мамонта и Рыбы, этот обглодыш полувымершей орды вечером показал некое умение, когда костер разгорелся! Вечер захотел быть промозглым. Мы спросили Предков, кому первому спать, и Друг Камня вытащил короткую травинку. Предки подарили маленькую радость.
— Жаль, что ты будешь спать, поджариваясь с одного боку и леденея с другого, — сказал я ему. Он молча растянул свои толстые губы и скинул с плеч тонко выделанную медвежью шкуру. Я завистливо посмотрел на эту одежду. Мастер встряхнул одеяние и туго растянул на ивовых распорках. Я ничего не понимал. Но он развернул эту перепонку лицом к костру и пригласил опробовать эту штуку. Я лег между костром и шкурой и испугался: тепло схватило сразу с обеих сторон. Но потом стало понятно: тепло, дойдя до шкуры, ударялось об нее и летело обратно и грело уже с другой стороны.
Он взял копье (я поджался, надеясь на силу наших накожных рисунков), взял головню из костра и скрылся по направлению к речке. Я следил в призрачном свете ночного солнца, как огонь лохматой звездой метался вдоль мелководья, как Мастер сделал бешеный рывок — я вскочил — и забился в воде, с кем-то борясь. Я задавил в себе отвращение, хотя тяжело было наблюдать за этим жутким одиноким камланием. И он возвратился, трясясь от холода и удовольствия, с усилием неся копье, на кремневом наконечнике которого — увесистый, в один локоть, таймень. Он улыбнулся и стал бегать вокруг костра. Согревшись, он раскопал землю в одном месте, налил туда воды, взял из ямки грязи и облепил рыбу со всех сторон. Потом положил ее в огонь.
— Сжигаешь в дар Предкам? — утвердительно спросил я. Он покачал головой. Потом проходило время, белесый ночной свет летней тундры веселил нас, таймень пекся и пел на угольях. Блуждающий Огонь тихо крался за горизонтом к месту восхода, выставив раскаленную макушку.
Я впервые посмотрел на сидящего рядом как… как совсем на человека. В это время Мастер воскликнул:
— Как зловеще, но и радостно и могуче плывет по мировым водам Огненная Рыба!
Нет, не человек. Разве человек говорит такое про солнце? Ведь людям известно, что оно — огонь, зашвырнутый однажды Мамонтом наверх, когда он приводил в порядок мир. Дело было так: Предок счищал с земли покрывающий ее сплошной лед. Было совсем темно, но он, могучий, швырял лед строго в одном направлении — так, кстати, появились север и юг, потом он принялся прорывать своими мощными бивнями русла рек; вдруг он почувствовал ожог — оказывается, он наткнулся на подземный огонь; взревев от боли, он в сильнейшем гневе схватил кусок огня и подкинул высоко вверх, потом испугался — ведь, по его замыслу, мир должен был освещаться вечными огнями, укрепленными на вершинах холмов: но тут он увидел, что и так хорошо; надеясь, что никто не увидел его огреха, он продолжил свою мировую работу. Ошибка Носатого, его ярость, его недалекость всегда высмеивается и вышучивается на празднике Делания Весны.