Вячеслав Бондаренко – Липгарт: Создатель «Победы» (страница 79)

После смерти Анны Панкратьевны более ярко, выпукло проявились такие черты характера Липгарта, как замкнутость, скупость на чувства. Никаких ласковых слов, нежностей в адрес детей или внуков дома никогда не звучало. Впрочем, к этому все привыкли и скорее удивились бы, услышав от дедушки нечто подобное. Поэтому любой знак его одобрения, даже крайне сдержанный, ценился чрезвычайно высоко. Через несколько лет после смерти жены Липгарт вскользь сказал Шарапову: «Дочери хорошо ведут дом», – и это было для них высшим комплиментом. Так же счастлива была и жена внука Андрея Александровича, Татьяна Попова, о которой тот заметил, имея в виду ее дачные труды: «Эта дева умеет работать лопатой». Иногда внимание выражалось в поступках. Старший внук Липгарта Андрей Олегович Попов вспоминал: «В один из моих приездов на дачу дед зашёл в комнату, где я находился, и вручил мне 10 рублей (чего никогда раньше не было) со словами: “Бабушка просила тебя подкармливать”. ДЕСЯТЬ РУБЛЕЙ для студента в то время! Состояние! Слово “подкармливать” предполагало как бы регулярность подобных “вливаний”. Я был на седьмом небе от такой перспективы. Но акция носила одноразовый характер. Скорее всего, дед об этом просто забыл, а я, естественно, не напоминал».

Разговоров о заслугах деда, вкладе, который он внес в развитие страны, дома также никогда не велось. «Про деда при его жизни нам, его внукам (у деда пять внуков и две внучки), рассказывали две вещи, – вспоминает доктор филологических наук Андрей Липгарт. – Во-первых, просто на уровне констатируемого факта, он для нас был создателем “Победы” (машиной этой марки долго пользовались в семье, поэтому не знать, кто эту машину создал, было невозможно). Во-вторых, он вызволил из ссылки в 1947 году свою троюродную племянницу Елену Липгарт (Алю), дочь троюродного брата – расстрелянного врага народа, которая жила в Караганде в бедственных условиях и имела самые смутные перспективы дальнейшей жизни. С согласия НКВД дед перевез Алю в Горький и принял в свою семью. Впоследствии Аля вышла замуж за моего старшего дядю. Моя мама еще при жизни деда, в 1970-е годы, сумела донести до моего сознания мысль о том, насколько рискованным и героическим был поступок по вызволению поднадзорной племянницы из Караганды. Были и другие истории о том, как дед помогал разным людям, но ситуация с Алей была самая яркая и запоминающаяся. Доктор наук, профессор, орденоносец, лауреат пяти Сталинских премий – это я узнал уже после смерти деда, в семье это никогда специально не обсуждалось. Талант, действенная помощь и способность на поступок – вот что осталось в моей памяти из рассказов о дедушке при его жизни».

Конечно, иногда его пытались «разговорить», вызвать на откровенность, просили поделиться подробностями ушедшего. Но успехов такие попытки никогда не имели. На вопрос дочери Ирины, почему он не начнет писать мемуары, последовал краткий встречный вопрос: «Ты что, с ума сошла?» Да и вообще «лишних разговоров», не связанных с делом, Андрей Александрович не терпел, с теми, кто приставал с ненужной болтовней, был резок. Так, портному, который пришел шить ему на заказ костюм и досаждал бесконечным монологом, Липгарт без обиняков сказал:

– Вы пришли работать или баланду тачать? Или работайте, или убирайтесь туда, откуда пришли.

Несмотря на то, что его рабочий день в НАМИ с 1974 года был ограничен четырьмя часами, в институте Андрей Александрович бывал почти ежедневно и задерживался подолгу. Если дело было летом, на даче, – уезжал около восьми утра и возвращался в пять, а то и в шесть вечера. Дедушку обычно встречала гурьба внуков; он усаживал их в «Волгу» и немного катал по поселку перед тем, как зарулить на участок. Эта традиция тянулась еще с конца 1940-х, когда дети Американского Посёлка набивались в служебную «Победу» главного конструктора, встречая его с завода.

Нередко в доме появлялись гости – и московская родня, и приезжие из Горького. Если им негде было ночевать, то оставались у Липгартов, при этом в квартире производились необходимые уплотнения. Когда к Андрею Александровичу приезжали важные гости, он уединялся с ними в своей комнате, при этом дверь в нее, всегда приоткрытая, плотно запиралась.

Самым желанным гостем в доме (и на даче) продолжал оставаться Константин Шарапов, которого Липгарт по старинке звал Кокой. Он приезжал на своем «Москвиче-408». И в летах сохранивший прекрасную физическую форму, Шарапов слегка кокетничал этим – говорил: «Поигрываю в теннисок», – а то и мог начать отжиматься прямо на земле, демонстрируя свои возможности. Андрей Александрович, который в старости был уже далек от спортивной подтянутости, косился на упражнения давнего друга с притворным недовольством, бурчал: «Свой живот я прозевал».

Гулять по родному городу Андрей Александрович не любил. Иногда обходил вокруг дома на Кутузовском. С общественным транспортом у него были напряженные отношения. Как-то Липгарту понадобилось добраться от Смоленской площади до Кутузовского, и потом жена, смеясь, рассказывала, что муж выбрал какой-то очень мудреный маршрут.

Когда была жива Анна Панкратьевна, вечерами они вместе смотрели телевизор, сидя в креслах рядом, причем Андрей Александрович неизменно держал руку жены в своей. Уставшая за день Анна Панкратьевна быстро начинала задремывать, но потом пробуждалась и расспрашивала мужа, что именно произошло на экране… Никаких особенных предпочтений в просмотре телепередач у Липгарта не было – смотрел то же, что и все, и никогда не просил переключить на что-то другое. Хотя смотрели и «политические» программы – «Время», «Международную панораму», – разговоров о политике дома никогда не звучало.

Судя по всему, в старости Липгарту не была свойственна ностальгия по спортивным увлечениям юности. Футбол он смотрел без особых эмоций и лишь раз, когда был назначен пенальти, неожиданно сообщил внуку, что «у нас это называлось “пендль”. А в другой раз, когда внук сам отправлялся на игру, кратко заметил в его адрес:

– Было у отца три сына – двое умных, а третий футболист.

Единственным видом спорта, который вызывал у Липгарта в старости искреннее восхищение, были прыжки с шестом. Сам он, напомним, в 1916-м считался одним из наиболее перспективных спортсменов страны в этом виде.

В 1970-х каждая семья непременно выписывала целый ворох газет и журналов. Но для себя лично Андрей Александрович не выписывал ничего, читал то, что приходило на всех: «Известия», «Комсомолку», «Вечернюю Москву», из журналов – «Огонек», «Науку и жизнь» и «Крокодил». Знакомился с прессой в основном за обеденным столом (но не во время еды), иногда лежа. Всегда читал газеты и в казенной машине. Его водитель возил за солнцезащитным козырьком пачку газет, и Анна Панкратьевна время от времени сердито выговаривала ему за это, считая, что чтением во время движения муж портит себе глаза.

После смерти жены Андрей Александрович часто сидел в кресле у торшера один, с газетой или случайно попавшейся под руку книгой, но читал не всегда. Иногда дремал, отдыхая от терзавшей его ночной бессонницы, но чаще просто щелкал выключателем торшера – туда-сюда, не то вспоминая, не то размышляя о чем-то.

…4 июня 1978 года отмечалось 80-летие Андрея Александровича. В преддверии даты он решил подвести итог творческой работы – написал от руки большую автобиографическую справку, которую придирчиво правил, множество раз отдавал машинистке на переделку. Еще раньше Липгарт составил библиографию своих публикаций. Их значение он не был склонен завышать и в письме к собирателю фондов музея ГАЗ Ф. И. Клибановой отзывался о них так: «У меня нет капитальных печатных трудов. Каждая моя работа в отдельности мало весома, но в сумме они показывают, что я 45 лет настоятельно и всесторонне работаю над развитием автомобильной техники».

Это – едва ли не единственное внятное признание нашим героем своих заслуг перед страной. Никогда, ни единым намеком, ни строчкой Липгарт не давал никому понять, что знает себе цену, что вклад, сделанный им лично в развитие советского автопрома, стоит многолетней деятельности целого института. А ведь это именно так. У конструкторов техники, как и у писателей, бывают взлеты и падения, периоды молчания и периоды свершений. Кто-то был «характерен» для 1920-х, хорошо вписался в 1930-е, громко заявил о себе в войну, в послевоенное время… А вот метод Липгарта оказался созвучен сразу нескольким десятилетиям, и за всю свою творческую биографию не знал ни одного поражения! Каждая машина, к разработке которой он имел отношение, – веха, событие, от НАМИ-1 до «Урала-375» и первого «Запорожца». В этом смысле судьба Андрея Александровича стала своего рода квинтэссенцией советской конструкторской мысли ХХ века – работая без пауз, часто одновременно над несколькими проектами, берясь в том числе за абсолютно новые для него области (танкостроение), он ни разу ни в чем не схалтурил, не дал слабины, и его поздние шедевры – УралЗИС-355М, к примеру, – вызывали и вызывают такое же уважение, как и ранние.

Нет, к старости он так и не научился глубоко ценить и уважать себя и сделанное собой, что так часто свойственно людям пожившим. Оттого и не любил пустых разглагольствований, не был склонен к длительным воспоминаниям. Что было, то было, что сделано, то сделано, и сделано хорошо, хотя могло бы быть и лучше. Но опять-таки – что теперь сожалеть? Сентиментальность – не по его части. Другие времена, другие машины ездят по улицам, все другое…