Вячеслав Бодуш – Миры в моих ладонях (страница 2)

– Ложитесь на заднее сиденье. Сейчас. Я врач-кардиолог, – её голос прозвучал так властно, что Иван безропотно подчинился.

Следующий час был для Кати возвращением к экзаменам. При свете фонарика телефона она стабилизировала его состояние, считала пульс, слушала сердце. Страх отступил, уступив место холодной профессиональной ясности. Кризис миновал. Они сидели в тишине, прислушиваясь к завыванию ветра.

– Вы… ангел-хранитель, Катя, – тихо сказал Иван.

– Просто повезло, что я тут с Вами. А Вам нельзя было на работу выходить в таком состоянии.

Он помолчал, глядя в потолок.  – Знаете, я, ведь, не просто так работаю в аэропорту. Двадцать лет назад у меня случилась беда. Жена внезапно уехала, забрала дочку. Связь оборвалась. Знаю только, что уехали за границу. Германия, кажется… Так я и кружу по этому кольцу: аэропорт – город – аэропорт. Вдруг однажды встречу, подвезу. Вдруг она вернётся.

Катя почувствовала, как у неё похолодели пальцы.

– Как звали… вашу дочку?»

– Екатерина. Катюшей звали. Родилась пятого мая, в пятидесяти километрах отсюда, в городе Солнечногорске.

Мир перевернулся. В ушах зазвенело. Она видела название этого города в свидетельстве о рождении. У себя в документах. Мать всегда говорила, что отец погиб, когда Катя была маленькой. «Он был военным, героем, но его теперь нет». И больше – ни слова. И отчество – Ивановна. Ее отчество!

– Иван… а… у Вашей Кати… было родимое пятно? – её голос стал чужим.

Таксист медленно повернул к ней голову, глаза расширились.

– На левой лопатке. Маленькое, в форме… в форме крошечного листика.

Катя ничего не сказала. Она просто медленно, словно в замедленной съёмке, отстегнула пряжку на плече платья и сдвинула ткань. В свете фонарика, на белой коже, четко проступало небольшое коричневое пятнышко, с неровными краями, похожее на лист клёна.

Тишина в машине стала абсолютной, густой, осязаемой. Даже дождь, казалось, перестал стучать. Иван медленно поднял руку, пальцы его дрожали. Он не дотронулся, просто замер в сантиметре от её кожи, как будто боялся, что видение рассыплется.

– Катюша? – выдохнул он одно слово, в котором поместилась вся его разбитая жизнь, все двадцать лет ожидания на обочине чужой дороги.

Она не смогла ответить. Комок в горле был таким огромным, что не давал дышать. Она только кивнула, и по её лицу потекли горячие, неудержимые слёзы – слёзы девочки, которая всю жизнь несла в себе призрак несуществующего отца, и слёзы женщины, которая только что спасла ему жизнь.

Он осторожно, как хрусталь, обнял её за плечи. А она прижалась к его старой кожанке, пахнущей лавандой и табаком, и поняла, что этот запах – единственное, что её детская память сохранила на самом дне. Запах дома. Того самого, к которому она неосознанно всю дорогу стремилась.

Уже рассвет начал размывать серый потолок туч. В лесу, кроме звука капели с веток, воцарилась хрупкая тишина. И сквозь нее, сначала как далекий намек, а потом все явственнее, донесся прерывистый, уверенный рокот дизельного мотора. Звук шел со стороны, где, по словам Ивана, должна была быть речка.

– Трактор, – хрипло сказал Иван, в его глазах вспыхнула искра надежды. И он несколько раз продолжительно нажал на клаксон.

Минут через десять из чащи, ломая мокрый кустарник, выполз неказистый «Беларус» цвета выцветшей синей глины. За рулем, в промасленной телогрейке, сидел мужичок с удивленным лицом.

– Чего людей пугаете? – крикнул он, заглушая мотор. – Тут до кордона полкилометра! После вчерашнего-то, я объезд делаю, ветки с дороги убираю… Эх, сели, батенька, на брюхо. Давайте трос цеплять. А Вы, барышня, устраивайтесь в кабине, подброшу, куда надо.

Дорога домой для Кати теперь лежала не через немецкие клиники и не в её стильную квартиру. Она вела в скромную квартиру пятиэтажки, где на тумбочке стояла потрёпанная детская фотография и где ей впервые за двадцать лет предстояло заварить чай для отца. Это было самое важное приключение в её жизни – короткий путь через ночь, грязь и боль, который привёл её к началу. К самому главному порогу.

КРЫЛЬЯ ДЛЯ АНГЕЛА

За окном мастерской вздымалась и кружилась снежная метель, словно кто-то вытряхивал над городом гигантскую перину. А внутри царил свой, рукотворный хаос. Мария, отложив кисть, откинулась на спинку стула и с тоской посмотрела на главного виновника своего невеселья – каркас огромных ангельских крыльев. Он стоял на мольберте, уродливый и голый, обтянутый лишь белой бумагой. Коробки с перьями, блестками, банки с клеем и красками, разномастные кисти довершали картину творческого апокалипсиса.

«Идеально, – мысленно процедила она. – Все люди по парам, в гостях, у елок, а я здесь. Золушка без тыквы и феи, но со срочным заказом от театра». Спектакль в детском доме был назначен на первое января, а крылья для главного героя, мальчика-ангела, ей заказали только недавно и пообещали забрать утром. Техничка Надежда Петровна, уходя, махнула рукой: «Ты справишься, Машенька, ты ж у нас волшебница!» Волшебница. Сидит в новогоднюю ночь одна среди призраков прошлых спектаклей – тут голова лошади, там костюмы дракона, пиратов, фей и других сказочных персонажей.

На столе тикали часы: 21:15. Она вздохнула, взяла мягкое, пушистое гусиное перо и снова принялась за нуднейшую работу – приклеивать его у основания, рядами, создавая оперение. Музыка из соседнего кафе доносилась приглушенно, обрывками, веселая. Мария едва сдержала слезы усталости и обиды.

И в этот момент раздался стук. Неуверенный. В старое деревянное окно со стороны служебного входа. Мария вздрогнула. Кто это может быть? Она подошла, раздвинула занавески и увидела за стеклом, в вихре снега, мужское лицо. Незнакомец показал на щеколду, его губы беззвучно сложились в слово «Пожалуйста».

Осторожно, держа в руке тяжелую металлическую линейку на всякий случай, она открыла. В проем ворвался ледяной ветер со снегом и вместе с ним – человек в темном пальто, весь усыпанный снегом.

– Простите тысячу раз! – он отряхивался, оставляя на полу лужицы, как мокрый пес. – Я не маньяк, честно. У меня машина заглохла прямо напротив ваших ворот. Телефон еще сел. Я увидел свет и… мне просто нужно вызвать такси. И можно погреться пять минут?

Он выглядел растерянным и совершенно искренним. В руках он сжимал бархатный футляр – похожий на футляр для очков.

– Входите, – сдалась Мария, захлопывая дверь. – Только тут, как видите, не очень чисто.

– Это мастерская? – его взгляд скользнул по стеллажам с красками, эскизам на стенах и остановился на крыльях. Лицо прояснилось. – «Лебединое озеро»?

– Ангел, – поправила Мария, возвращаясь к своему мольберту. – Новогодний спектакль для детей. А Вы откуда?

– Алексей, – отрекомендовался он. – Ехал с сольного концерта в филармонии. Пианист. – Он показал футляр. – Вот, метроном. Подарок от коллеги, смешной.

Он поставил футляр на стол, и его взгляд снова прилип к крыльям. К тому единственному ряду перьев, который уже был приклеен. – Они… они будут великолепны. Но почему Вы делаете это в одиночку в такую ночь?

– Потому что сказки делаются в одиночку, – с горьковатой иронией ответила Мария. – А завтра утром их уже забирают.

Алексей снял пальто, под ним оказался темный, слегка помятый концертный костюм. Он подошел ближе.

– Знаете, у меня сестра – художница по тканям. Я в детстве вечно ей помогал, держал, смешивал краски, красил. Руки помнят. Может, я могу помочь? Хотя бы перья подавать или клей наносить. В обмен на чай и возможность позвонить. Как Вам?

Мария хотела отказаться, но в его глазах светилось не только вежливое участие, но и неподдельный интерес, а еще – та же усталость от одиночества в общем празднике, которую она видела в зеркале.

– Чай в термосе там, – кивнула она на угол. – А помогать… можете попробовать приклеить ряд, вот здесь. Только аккуратно.

Так началось их странное сотрудничество. Алексей, оказалось, был невероятно аккуратен и обладал тонким чувством формы. Пока Мария рисовала на больших бумажных перьях тончайшие прожилки серебряной краской, он, следуя ее указаниям, приклеивал основания, создавая объем. Работа закипела значительно быстрее.

– Вы играли сегодня что-то новогоднее? – спросила Мария, чтобы нарушить сосредоточенное молчание.

– Шуберта, – улыбнулся он. – Не очень-то по-праздничному. А какие обычно заказывают костюмы к Новому году?

– Снежинки, зайчики, пираты, Деда Мороза и Снегурочки. Иногда – надежду. Как вот эти крылья.

Они разговорились. Он рассказывал о сцене, о волнении перед выходом, о тишине зала перед первым аккордом. Она – о магии, которая рождается не в готовой декорации, а вот в этом беспорядке, в запахе краски и древесины. Он поставил на телефон тихую, негромкую музыку – не Шуберта, а что-то современное, мелодичное и теплое.

Часы показывали без четверти двенадцать. Крылья преобразились. Они были почти готовы – пышные, сияющие серебром и легкой позолотой по краям, переливающиеся под светом лампы. Оставалось прикрепить последний ряд из длинных перьев.

– Давайте вместе, – предложил Алексей. – Для симметрии.

Они встали по разные стороны мольберта. Их руки иногда касались за каркасом, движения были синхронны. Мария ловила на себе его взгляд – внимательный, спокойный, одобряющий.