Вячеслав Бодуш – Марьины Святки (страница 2)

На полях пририсована схема улья, внутри которого проступает человеческий скелет.

7 января 2014 года.

«Приехала в деревню изучать диалекты для диплома. Бабка одна, Аграфена, сказки рассказывала. Про "Ночную Пряху". Та, мол, в избе у того, кто одинок, является и спрашивает: "Прясть помочь?" Если откажешь – рассердится. Если согласишься – будет прясть из твоей жизни. Из дней оставшихся, нить тянет, и ты стареешь с каждым оборотом веретена. Я смеялась. А сегодня ночью проснулась – у печки сидит старуха, не Аграфена, другая. Лица не разглядеть, а руки костлявые, веретено крутит. И шепчет: "Девонька, прясть помочь?" Я, дура, от испуга кивнула. Она ниточку из воздуха вытянула, тонкую-тонкую, и начала крутить. А я чувствую, как из меня что-то уходит. Силы, молодость. Вскочила, крикнула: "Уходи!" Она подняла голову. Под капюшоном не было лица, только паутина. "Уже поздно, – просипела она. – Нить твою на клубок смотала. Теперь он у меня. Когда до конца размотаю – твой черед прясть придет. Вечно"».

(Буквы в последнем предложении бледные и неровные, будто писала старая, дрожащая рука).

12 января 1923 года.

«Зимой одна в школе ночую, так как истопником подрабатываю. Вчера слышу – в пустом классе шаги. Детские. И смех. Думала, показалось. Сегодня вышла в коридор – а там скакалка по полу сама собой прыгает. Чек-чек, чек-чек. И под нее кто-то припевает тоненьким голоском: "Прыгай, прыгай, выше неба, до самой пустоты, там ни папы, ни мамы, только ты да я". Меня в дрожь бросило. Зашла в класс – а за партами никого, но парты все мокрые, будто с улицы пришли. И на одной капли воска со свечи. Я убежала в свою комнату, дверь на засов. Ночью скрип раздался. Гляжу в щель – в темноте по коридору идет девочка в белом платьице, с косичками, а в руках свечка горит синим огнем. Она подошла к моей двери, прильнула щекой и прошептала: "Учительница, выйдите. Пора за урок. Урок про то, как тонуть в проруби"…»

(Далее несколько клякс, похожих на застывшие слезы или капли воды).

16 января 1926 года.

«Отец говорит, чтоб не выходили за ворота после заката. Говорит, по дворам шуликун бегает, маленький, рогатый, весь в шерсти, а в колодце колодезник балует. Сестра Любка не послушалась, пошла к возлюбленному. Вернулась под утро, белая как смерть, и все твердит: «Он в колодце сидит, косу заплетает». А волосы у нее были острижены под горшок. Мы с мамкой плакали, а бабка Арина шептала: «Это он, Морок, метку поставил. Не жилец она теперь». Любка к вечеру заснула и не проснулась».

Совпадение? Другая девушка, другой год, но тот же образ – существо, заплетающее косу. Маша с силой захлопнула тетрадь. Руки дрожали. Это было уже слишком.

Спустился вечер, когда она решила-таки действовать. Надо было проверить колодец. Старый, заколоченный колодец в глубине сада, о котором ей всегда запрещали даже думать.

Вооружившись ломом и фонарем, она вышла во двор. Воздух был холодным и острым, как лезвие. Сад, засыпанный снегом, стоял неподвижный и молчаливый. Она пробиралась к его дальнему углу, где чернел сруб колодца.

Доски, забитые крест-накрест, были старыми и прогнившими. Несколько ударов ломом – и они поддались. Маша отбросила щепки и посветила фонарем в черную прорубь.

Там, внизу, не было воды. Колодец был сухим и глубоким. Луч фонаря выхватил из тьмы лишь груду камней и какой-то темный, бесформенный ком. Пахло сыростью и тлением.

И тут она ее увидела. Не в колодце, а на его краю, с обратной стороны. Сидящую фигуру.

Это была девушка. Вернее, нечто, напоминающее девушку. На ней было что-то белое, рваное и грязное. Длинные, спутанные волосы скрывали лицо. Ее тонкие, почти синие пальцы перебирали прядь своих же волос, медленно и методично заплетая невидимую косу.

Маша не могла пошевелиться. Ужас сковал ее, влил свинец в ноги. Она смотрела, как эти пальцы двигаются, как они ловко разделяют волосы на три пряди, переплетают их, снова и снова.

Существо подняло голову.

Там, где должно было быть лицо, был лишь гладкий, бледный, как яичный белок, овал. Ни глаз, ни носа, ни рта.

Маша издала сдавленный стон и отшатнулась. Она бежала по саду, не чуя под собой ног, споткнулась, упала в снег, снова вскочила и ворвалась в дом, захлопнув дверь на все замки. Она прислонилась к косяку, сердце колотилось, выпрыгивая из груди.

Это был бред. Галлюцинация от усталости и стресса. Этого не могло быть.

Но когда она, дрожа, подошла к окну и выглянула в сад, там никого не было. Только следы ее собственных сапог да ровная, нетронутая пелена снега вокруг колодца.

Вечером она не зажигала свет. Сидела в кресле, завернувшись в плед, и прислушивалась к каждому шороху. Дом жил своей тихой, зловещей жизнью. Скрипели балки, шелестело что-то за стеной. А потом… послышался голос.

Тихий, детский, напевающий что-то под нос. Он доносился из печки.

«Приди, приди, солнышко,

Сшей, сшей, платьице,

Из материной пеленки,

Из батюшкиной рубахи…»

Маша зажгла свечу (почему-то электрический свет казался ей сейчас кощунственным) и на цыпочках подошла к печи. Напев стих. Она медленно, боясь дышать, приоткрыла заслонку.

Внутри, среди золы и остывших угольков, сидел он. Маленький, не больше крупного мужского кулака, весь покрытый темной, лоснящейся шерстью. Из-под чёлки торчали два коротких, острых рожка. Его крошечные ручки что-то дергали и тянули. Он обернулся, и Маша увидела его лицо – мордочку старого, сморщенного младенца с горящими, как угольки, глазками.

Это был шуликун.

Он оскалил мелкие, игольчатые зубы и прошипел: «Не твое дело, живая. Тетрадь читаешь? Гости к тебе идут. Все, кто здесь остался».

Он прыгнул вглубь печи, в черную трубу, и исчез, оставив после себя лишь запах гари и паленой шерсти.

Маша отпрянула. У нее не осталось сомнений. Она сошла с ума. Или бабушкины сказки оказались правдой. И то, и другое было одинаково ужасно.

Глава 3. Ночь третья. С 8 на 9 января. Ночь Живой Тени

К концу дня страх уже не был чем-то абстрактным. Он стал физическим – сжимал горло сухим комом, заставлял сердце учащенно биться при каждом неожиданном звуке. Босые следы за окном выжгли в ее сознании простую истину: здесь что-то есть. И это «что-то» знает о ее присутствии.

Маша попыталась бунтовать. Включила во всех комнатах яркий, почти ослепляющий электрический свет, словно пыталась изгнать тьму святочных поверий современными технологиями. Она поставила на телефон громкую, бодрую музыку, пытаясь заглушить давящую тишину. Но эффект был обратным. Резкий свет отбрасывал слишком уж глубокие, неестественные тени, которые, казалось, лишь ждали момента, чтобы ожить. А музыка, сталкиваясь с гробовой тишиной за стенами, рождала диссонанс, который резал нервы острее любого скрипа.

Именно в этот искусственно созданный оазис шума и света и просочился кошмар.

Маша переходила из кухни в гостиную, неся в руке чашку с остывшим чаем. Ее движения были резкими, нервными. На пути лежал длинный коридор, одна стена которого была освещена бра. И тут ее мозг, уже натренированный на поиск аномалий, зафиксировал несоответствие.

Ее тень на стене отстала.

Маша сделала шаг – тень замерла. Она инстинктивно остановилась, и леденящая волна ужаса прокатилась по всему телу, от макушки до пяток. Чашка выскользнула из онемевших пальцев и разбилась о пол, но она даже не вздрогнула от грохота. Все ее существо было сосредоточено на темном силуэте на стене.

Это была ее тень. Узнаваемая. Но она жила своей собственной, отдельной от нее жизнью.

Тень медленно, с неестественной, плавной скоростью, повернула свою голову. Но не в сторону Маши. Ее внимание было приковано к противоположному концу коридора, где в глухой, ничем не примечательной стене находилась низкая, покрашенная темной краской дверь в подвал. Дверь, которую бабушка Агафья всегда держала под тяжелым железным засовом.

Длинный, размытый палец тени медленно поднялся и указал в сторону той двери. Жест был не просто указывающим; он был властным, повелительным, полным зловещего смысла. В нем был призыв, обещание и угроза одновременно.

В этот момент пошатнулось все. Здравый смысл, законы физики, сама реальность. Маша стояла, парализованная, чувствуя, как холодный пот стекает по ее спине, а собственное сердце колотится где-то в горле, угрожая разорвать его изнутри.

И так же медленно, как и совершила свое действие, тень повернула голову обратно и… просто догнала ее. Она снова стала обычной тенью, падающей от ее тела в свете бра. Неподвижной и правильной.

Оцепенение длилось, возможно, минуту, а может, и десять. Когда она наконец смогла пошевелиться, ее первым импульсом было бежать. Бежать прочь из этого коридора, из этого дома. Но ноги были ватными, а сила воли, подкошенная пережитым, не слушалась.

Она не побежала. Она, пятясь, как загипнотизированная, вернулась в гостиную и рухнула в кресло. Дрожь бросала ее то в жар, то в холод. Она обняла себя руками, но согреться не могла. Холод исходил изнутри.

Взгляд ее упал на бабушкину тетрадь, лежавшую на столе. Теперь она смотрела на нее не как на диковинный артефакт, а как на учебник по выживанию. С дрожащими руками она открыла ее. На этот раз ее выбор пал на историю мальчика Ваньки.

14 января 1932 года.

«Мамка не велела после заката со двора выходить, а я за мячиком побежал. Катится он к лесу, я за ним. Поднял, а смотрю – между деревьями избушка стоит, а на крыльце дед сидит, седой-седой, и борода до земли из чистого льда. И манит он меня: "Иди, внучок, конфетку дам". А голос у него такой теплый, ласковый. Я шагнул, а он как свистнет – и от этого свиста у меня в жилах кровь застыла. И из-за него вышли они. Дети. Бледные, в одном исподнем, босые по снегу. И смотрят на меня пустыми глазками. А дед ледяной говорит: "Будешь с ними играть. Всегда-Навсегда". Я бежать, а они за мной, не отстают, тихие такие. Домой вбежал, на печь залез, дрожу. А утром смотрю в окно – а они все там стоят, у калитки, в снегу, и на дом смотрят. Ждут…»