Вячеслав Бодуш – Ларец Клевретов порока (страница 3)

– Не вижу. – Она повела плечом, будто сбрасывая невидимый груз. – Чувствую. Он здесь. Не Сергей – что-то другое. Оно пришло не сразу, а через несколько дней после похорон. Сначала просто шорохи, которые можно списать на сквозняк. Потом – вещи не на своих местах. А вчера…

Она замолчала, сжав губы.

– Проводите меня в кабинет, – сказал я.

***

Квартира Морозовых была странной смесью двух миров.

Гостиная, через которую мы прошли, выглядела как иллюстрация из журнала о дорогом интерьере: диван цвета слоновой кости, столик на резных ножках, картина в золочёной раме. Безлико, стерильно, будто здесь никогда не жили.

Но на подоконнике, среди идеально расставленных горшков с орхидеями, стояла странная вещь. Старый, облупленный керамический подсвечник в виде совы. Глаза у совы были выцарапаны, одно крыло отбито, и кто-то давно и тщательно заклеил трещину синим медицинским пластырем.

Я остановился.

– Моё, – сказала Ирина, перехватив мой взгляд. – Я лепила в художественной школе. Лет тридцать назад. Сергей терпеть не мог эту сову, говорил, что она портит всю эстетику. Просил убрать в кладовку. А я всё думала: вот переедем в новую квартиру, поставлю на видное место.

Она помолчала.

– Переехали. Я поставила.

Ирина отвернулась и пошла дальше. Я двинулся следом.

***

Кабинет Сергея Морозова был полной противоположностью гостиной.

Здесь не пытались казаться безликими. Здесь жили – точнее, одержимо коллекционировали. Стеллажи от пола до потолка, заставленные книгами, папками, коробками. На стенах – гравюры, карты, парадные портреты офицеров в тяжёлых рамах. На столе – лупа, микроскоп, стопка каталогов.

Я сразу заметил пустое место. На полке за массивным дубовым столом, в самом центре экспозиции, темнел прямоугольник, свободный от пыли. Будто что-то стояло здесь годы, а потом исчезло.

– Его любимая шкатулка, – тихо сказала Ирина. – Он называл её «Сердце». Говорил, что это лучшая находка в его жизни. Никогда не позволял мне даже прикасаться к ней.

– Где она сейчас?

– Продал. – Она произнесла это ровно, но я заметил, как дрогнули её пальцы на шали. – За месяц до смерти. Сказал, что нужно срочно выкупить саблю, а свободных денег нет. Я удивилась – он никогда не расставался с вещами. Тем более с этой.

Она посмотрела на пустой прямоугольник.

– А через неделю начал заговариваться. Говорил, что ему кажется, будто за ним кто-то наблюдает. Спрашивал, не приходила ли «она». Я думала – любовница. Теперь не знаю, что и думать.

– Что именно он говорил? – спросил я.

– Что «она» хочет вернуться. Что он совершил ошибку, но поздно что-то менять. – Ирина провела пальцем по краю стола, стряхивая невидимую пыль. – А в последнюю ночь… он проснулся в три часа, сел на кровати и сказал: «Не отдам. Она моя». Я спросила: кто? Он посмотрел на меня так, будто не узнаёт, и ответил: «Шкатулка. Я не хотел её продавать. Это она меня заставила».

– Она?

– Он сказал: «В ней кто-то есть. Он шепчет».

Ирина замолчала. Молчал и я.

В кабинете стало тихо – слишком тихо. Даже часы на стене, старые, напольные, с тяжёлым маятником, словно приостановили свой ход.

– Вы упоминали звуки, – нарушил я тишину. – И вещи не на своих местах.

Она кивнула, не глядя на меня.

– Прошлой ночью я не спала. Сидела на кухне, пила чай. Вдруг слышу – из кабинета не тяжёлые, быстрые шаги, будто кто-то мелкий бегает по паркету. Я открыла дверь – никого. А на столе, на чистом листе бумаги…

Она перевела дыхание.

– …лежала земля. Горсть свежей, влажной земли. Будто её только что принесли.

Я подошёл к столу. Белый лист ватмана всё ещё лежал на прежнем месте. На нём, в самом центре, тёмной, рыхлой горкой возвышалась земля. Я протянул руку, коснулся пальцем.

Холодная. Сырая. И в ней, глубоко, будто светился изнутри тусклый, багровый огонёк.

Я раздвинул комочки. На ладонь выкатился маленький, неогранённый камень. Тёмно-красный, почти чёрный, с едва уловимым мерцанием в глубине.

Альмандин. Камень Страха.

Я сжал камень в кулаке. Он был тёплым.

– Вам нужно уехать, Ирина Викторовна. Сегодня же.

– Куда? – Она усмехнулась. – Я обзвонила всех родственников, всех знакомых. Никто не хочет принимать «сумасшедшую вдову». Боятся, что я заражу их своим горем.

– Снимите гостиницу. В другом городе. Я оплачу.

– Чтобы эта дрянь поехала за мной? – Она кивнула на мою руку, сжимающую камень. – Оно привязано не к квартире. Я чувствую. Оно привязано ко мне.

Она была права.

Я положил камень на стол, рядом с горсткой земли. Взял чистый лист бумаги, накрыл им эту маленькую, пульсирующую мерзость и положил себе в карман.

– Тогда хотя бы не заходите сюда. Закройте кабинет и не открывайте.

– А вы? – Она подняла на меня глаза. В них не было надежды – только усталое, горькое любопытство. – Вы ведь тоже что-то чувствуете. Я видела ваше лицо, когда вы вошли. Вы не эксперт. Вы такой же, как я.

Я не ответил.

Она проводила меня до прихожей.

…У дверей остановилась, взяла с полки ту самую облупленную сову, повертела в руках.

– Знаете, – сказала она вдруг другим голосом – не вдовы, не жертвы, а просто женщины, уставшей притворяться, – я ведь её нарочно здесь поставила. Не потому, что дорога память, а потому что Сергей её не любил. Всё, что было в нём настоящего – коллекция, страсть, азарт, – я не могла победить. А эту мелочь – смогла.

Она провела пальцем по заклеенному пластырем крылу.

– Глупо, да?

– Нет, – сказал я. – Не глупо.

Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала.

– Берегите себя, Артём Андреевич.

– Вы тоже.

Я вышел в подъезд. Дверь за спиной закрылась тихо, почти беззвучно.

В кармане, там, куда я положил альмандин, пульсировало тепло.

Третий камень.

Я, не оборачиваясь, пошёл к лифту.

ГЛАВА 5. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ АДА

Я не спал всю ночь. Сидел в кабинете, напротив заветной витрины, и пил коньяк, который уже не согревал. Холод исходил изнутри, из самой сердцевины, где теперь лежал тяжёлый, невыносимый груз. Четыре красных глаза шкатулки наблюдали за моим бдением. Я чувствовал их «взгляд» на своей коже – липкий и неумолимый, как прикосновение улитки.

К утру моё отчаяние, как и любая дурно пахнущая субстанция, оставленная в закрытом помещении, сконцентрировалось и перебродило. Оно превратилось во что-то иное – в отчаянную, яростную решимость. Бежать было некуда. Сдать его государству? Меня упекут в психушку, а ларец найдёт нового «хозяина». Уничтожить? Я чувствовал: это высвободит всю накопленную им энергию, весь тот коктейль из грехов, и последствия будут непредсказуемы.

Оставался один путь – понять его. Изучить. Провести инвентаризацию собственного личного ада.

Первым делом я позвонил Вере и сказал, что уезжаю в срочную командировку. Возможно, надолго. Затем отключил телефон. Мир Артёма Андреевича, уважаемого коллекционера, должен был остаться за порогом. Теперь здесь был только я и Оно.

Я подошёл к витрине, глубоко вздохнул и сдёрнул чёрный бархат. Утренний свет, бледный и безразличный, упал на ларец. Камни горели в нём своим особенным, неземным светом. Одиночество. Предательство. Страх. Яшма – четвёртый камень, вместилище Жестокости – ещё не горела, но я уже чувствовал её тяжесть. Я достал ларец. Дерево было на удивление тёплым, почти живым.