Вячеслав Бодуш – Ларец Клевретов порока (страница 2)
Вернувшись, я запер дверь, налил себе коньяка и просидел до рассвета, глядя в окно. На душе было гадко, но спокойно. Я сделал то, что должен был сделать.
Утром я вошёл в кабинет.
Ларец стоял на столе. На том самом месте, где стоял ранее. Камень Одиночества горел ровно, без упрёка, будто и не улетал никуда.
Я долго смотрел на него. Потом подошёл, убрал бархат с витрины, открыл дверцу и поставил ларец обратно на полку.
Я не спрашивал себя, как он вернулся. Я уже знал ответ. Он не был вещью. Он был занозой, и заноза эта сидела во мне.
***
Теперь я понимал: механизм прост и ужасен. Ларец не убивает сам – он лишь даёт толчок. Находит самую хрупкую нить, связывающую объект ненависти с жизнью, и дёргает. Смерть выглядит естественной – сердце, аневризма, неисправные тормоза. Это всегда «несчастный случай». Кроме одного: после исполнения на крышке загорается камень. И ты понимаешь, что сделал это.
Теодор хотел тишины в голове. Ларец дал ему тишину – привёл к добровольной смерти в полном одиночестве.
Я хотел, чтобы Сергей Морозов оставил меня в покое.
Ларец сделал то, для чего был создан.
Теперь его алый глаз смотрел на меня с крышки. Не обвинял. Просто напоминал: самая страшная тишина наступает не тогда, когда вокруг никого, а когда ты остаёшься наедине с последствиями своих самых тёмных мыслей.
***
Утром Вера зашла в кабинет с папкой в руках. Лицо у неё было странное – не испуганное, а скорее озадаченное.
– Артём Андреевич, вы не поверите. Принесли на комиссию.
Она выложила на стол фотографии. Цветные снимки, сделанные на телефон. На них была парадная офицерская сабля – та самая, за которой Сергей Морозов охотился пять лет. Венец его коллекции.
– Вдова продаёт, – пояснила Вера. – Говорит, чтобы память не мучила, да и долги большие.
У меня в горле встал ком. «Чтобы память не мучила». Ирония была настолько чёрной и густой, что ею можно было писать траурные письма. Сергей умер, а его главная мечта теперь лежала передо мной, как опись в каталоге. Я мог купить её. Заполучить трофей, за который мы соперничали годы. Но мысль об этом вызывала тошноту.
– Купим. Анонимно, – сказал я. – Через подставное лицо. И передайте Ирине Викторовне, что цена будет чуть выше. Скажите – нашёлся частный коллекционер, который ценит память о Сергее.
Вера кивнула, но взгляд у неё был странный – она словно прислушивалась к чему-то. К моему голосу? К тишине в кабинете?
– Что-то не так? – спросил я.
– Нет, всё так. – Она помедлила. – Просто… вы раньше так не говорили. «Ценит память».
– Люди меняются, Вера.
Она ушла. Я остался один. И снова мои глаза, против воли, поползли к завешенной витрине. Я не сдёргивал бархат – мне не нужно было видеть. Я и так знал.
Рядом с вишнёвым янтарём камень, который я опознал как гематит, теперь засветился тусклым, ржаво-красным светом. Не так ярко, как первый, но неоспоримо. Словно капля крови, проступившая сквозь повязку.
Предательство.
Я только что солгал вдове. Притворился благодетелем, хотя был палачом, выдающим себя за спасителя. Ларец отметил и это.
Я отшатнулся от витрины. Это было хуже, чем я думал. Ларец не просто исполнял страшные желания. Он был живым дневником моей моральной деградации. И каждая новая вспышка на его поверхности – ещё одна глава в книге моего падения, которую я писал сам, даже не замечая этого.
Теперь в полумраке на меня смотрели уже два бордовых глаза.
Я ждал, когда загорится третий.
ГЛАВА 3. ПРИЗРАК ЗА ДВЕРЬЮ
Дверной звонок прозвучал как выстрел в гробовой тишине квартиры. Я вздрогнул, расплескав коньяк, который держал в руке, пытаясь заглушить навязчивый образ двух горящих камней. Взглянул на часы – почти полночь.
Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. В такую пору не звонят. Или звонят не мне. Моё существование было расписано по минутам, и ночные визитёры в нём не значились.
Я подошёл к двери и медленно, беззвучно заглянул в глазок. За дверью стояла женщина. Бледное, вымотанное лицо, тёмные круги под глазами, в которых застыло отчаяние. Ирина Викторовна Морозова. Вдова.
Мир накренился. Что ей нужно? Здесь? Сейчас? Мысли понеслись табуном: она всё узнала. Полиция. Следствие. Они нашли улики, которых не могло быть, и она пришла за ответами. Или с обвинением?
Я отступил от двери и прислонился лбом к холодной древесине косяка. Звонок прозвучал снова, более настойчиво. В его звуке слышалась дрожь и отчаяние.
– Артём Андреевич? – её голос был тихим, просящим, он едва пробивался сквозь дверь. – Я знаю, что вы дома. Я видела свет. Пожалуйста.
Что-то в этом «пожалуйста» сломало мою оборону. Оно было беззащитным. Я медленно повернул ключ и приоткрыл дверь, оставив цепочку.
– Ирина Викторовна… Простите, такой час…
– Я знаю. Простите меня. Мне не к кому больше обратиться. – Она смотрела прямо на меня, и её взгляд был остекленевшим, словно она не спала несколько суток. – Это… это о сабле.
Лёд в моей груди сжался в одну сплошную глыбу.
– Что с саблей? Деньги вам перевели?
– Да, да, спасибо, всё… всё в порядке. Но… – Она замолчала, её пальцы сжали ручку сумки до белизны костяшек. – Вы были его другом, хорошим знакомым…
Слово «другом» ударило меня прямо в солнечное сплетение.
– Коллегой, – выдавил я, и слово показалось мне чудовищно ложным.
– Он говорил о вас. Часто. Сначала с раздражением, а потом… с уважением. Говорил, что вы единственный, кто понимает истинную ценность вещей. – Она сделала шаг вперёд, и цепочка натянулась. – Поэтому я к вам. После его смерти… со мной стали происходить странные вещи.
Я почувствовал, как по спине побежали мелкие паучки.
– Вещи в его кабинете… перемещаются. Я нахожу их не на своих местах. И по ночам… мне кажется, я слышу звуки. Как будто кто-то перебирает бумаги. Как будто… он всё ещё там. – Она просунула пальцы в щель между дверью и косяком, словно боялась, что я её захлопну. – Люди говорят – горе, нервы. Но я не сумасшедшая, Артём Андреевич. Я чувствую его присутствие. Как будто он не может уйти. И я подумала… вы знали его мир. Его страсть. Может, вы понимаете? Может, это как-то связано с его коллекцией?
Я смотрел на неё, и ужас медленно поднимался к моему горлу, словно я глотал ржавые гвозди. Это был не призрак Сергея. Это был ларец. Его проклятие не ограничивалось убийством. Оно мучило живых. Оно не давало уйти, не давало забыть. Оно растягивало агонию.
И я был тем, кто открыл ему дверь в этот мир.
– Я… я не знаю, Ирина Викторовна, – мои губы онемели. – Возможно, вам просто нужен отдых. Сменить обстановку.
– Я пробовала! – в её голосе прорвалась истерика. – Я уезжала к сестре. Но там… там мне стало ещё хуже. Одиночество… оно стало каким-то физическим. Давящим. Как будто меня заживо погребли в нём.
Одиночество. Слово прозвучало для меня как приговор. Камень вишнёвого янтаря в ларце, должно быть, пылал сейчас, как сигнальный огонь, подпитываемый её отчаянием.
– Пожалуйста, – она снова посмотрела на меня умоляюще, и в её глазах стояли слёзы. – Может, вы могли бы просто… прийти? Взглянуть? Как эксперт. Мне нужен кто-то, кто… кто понимает.
Я молчал. Молчал, чувствуя, как тяжесть моего греха вырастает до небес. Я был тем, кто обрёк её на эти мучения. И теперь она просила меня о помощи.
– Хорошо, – прошептал я, и моё собственное согласие показалось мне чудовищной насмешкой. – Я… я позвоню вам. Договоримся.
Она что-то ещё прошептала с благодарностью, развернулась и почти побежала к лифту, кутаясь в пальто, как в саван.
Я закрыл дверь, повернулся к ней спиной и медленно сполз по ней на пол. В ушах стоял оглушительный звон. Я не просто чувствовал вину. Я был её источником. Я стал тем чёрным солнцем, которое отравляло всё вокруг. И его лучи – лучи отчаяния, страха и одиночества – теперь достигали невинных людей.
Из кабинета, сквозь закрытую дверь, до меня донёсся едва уловимый, сладковатый запах. Запах влажной земли и старой крови. Ларец напоминал о себе.
И я знал, что третий камень скоро загорится.
ГЛАВА 4. ЗЕМЛЯ И КРОВЬ
Я вошёл в квартиру Морозовых, и первое, что ударило в лицо, – запах.
Не тот, сладковато-гнилостный, что преследовал меня последние дни. Обычный запах жилья, в котором давно не мыли окна и редко открывали форточки. Застоявшийся воздух, пыль, остывший пепел из хрустальной пепельницы. И поверх всего – тонкая, горькая нотка валерьянки.
Ирина Викторовна ждала меня в прихожей. Она была в тёмном шерстяном платье, слишком тёплом для мая, и куталась в шаль, хотя в квартире стояла духота. Пальцы, сжимавшие край шали, побелели от напряжения.
– Спасибо, что пришли, Артём Андреевич. – Голос у неё был сухой, без слёзной дрожи. – Я понимаю, как это выглядит. Истеричная вдова, которой мерещатся покойники. Но я перебрала уже все варианты.
– Что именно вы видите? – спросил я.