Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 99)
– Что, Сила Петрович?
– Ты куда же пожаловал, земной червь? – после театральной паузы покачал эксперт головой.
Шаламов только комок в горле проглотил и моргнул глазами.
– Ты не к Господу Богу явился?
– Петрович… Я умоляю… Без этих ваших, пожалуйста…
– А тебе фамилию убийцы не написать сразу? Ты же тут Глотову, бедняге, столько вопросов накатал!
– Ну… Поломал голову… Сказал же, ночь не спал.
– Не слышал…
– Как в этом?… В кино! Смотрели? – Шаламов почесал затылок. – Приснилась эта! Вчера из ванной с Глотовым вытащили. Так в ванне и летала. Вот, вспомнил! «Вий» кино называлось. По Гоголю.
– Курить бы бросить надо, – помолчав, пожалел Варлаамов криминалиста. – И это дело. – Он прикоснулся к шее под подбородком и слегка пальцами пощекотал. – Хотя это спорный аргумент. Наши до сих пор единого мнения не имеют.
– Мне не до шуток, Петрович, – нахмурил брови Шаламов. – Ночь толком не спал. Спозаранку сюда помчался, вопросы вот дополнительные набросал. На службе ещё не появлялся. Верите?
– А что ж? Бывает, – посочувствовал тот. – А с вопросами? Ну что ж… Раз Константиныч сам возьмётся, как обещал мамаше, то, полагаю, ответы получишь. А вот эти!..
Он со значением ткнул пальцем в лист.
– Этих здесь немножко. Но не мне судить. С ними к разлюбезной нашей Маргарите Львовне. Она как раз химик. По её части. Чем закусывала грешница покойная, что принимала на грудь прежде, чем на тот свет отправляться… К Львовне. У неё интересуйся.
– К Маргарите?
– К ней, разлюбезный Владимир Михайлович. У нас, как положено, химик застольем и отравами заведует.
Варлаамов докурил папироску, аккуратно притушил.
– Ты заходи, Владимир Михайлович, – сказал он уже в спину криминалисту. – Не забывай. И если увидишь, кликни там мне Марию Степановну. Управилась, наверное, с завтраком-то, бедняжка.
– Да уж. Не приведи бог к вам без надобности, – не на шутку проникся криминалист суеверием и буркнул, не оборачиваясь, сердито. – У вас, как в той загадке: хотя ещё и не там, но уже и не тут.
До работы многострадальному Шаламову предстояло ещё добираться от морга на перекладных. Сначала троллейбусом.
Он поспешил на остановку, втиснулся в толпу, по приобретённой привычке штопором ввинтился, пробрался поближе к дверям подоспевшего рогатого транспорта и вроде занят был насущными тривиальными проблемами – влезть в троллейбус, купить билет (проездной менять забрали в кадрах и запаздывали с возвращением), протиснуться к окошку, а мысли витали вокруг одного и того же. Его сознание не покидала тяжкая тревога, охватившая ещё вчера в квартире Туманских, у края ванны, откуда глядела на него голова несчастной. Он не только почуял себя невольным соучастником неведомых пока, но надвигающихся с необратимой силой таинственных событий, но предчувствие ужасной беды уже страшило его.
Важная персона
Любитель традиций, Игорушкин не терпел их нарушений. Малейшие отступления вызывали у него нервозность и выводили из себя, порой, надолго. В особенности такими бывали ночные звонки, внезапные визиты незнакомых и уж, конечно, любая суматоха.
Но тут, как назло, всё соединившись, навалилось одним разом.
Уже не ночь, но ещё и не утро, а затрезвонил с кухни телефон. Сын, Петруха, давно не объявлялся, но он, хорошо зная отца, никогда не булгачил. Анна Константиновна, как была в ночной сорочке, заторопилась с постели, босой зашлёпала по паркету, восклицая тихонько на ходу:
– Коленька! Небось внучок. Кому ж ещё в такую пору? С петухами, истинное дело, с петухами!.. Вот несмышлёныш!
Но оказалось не он; на проводе был Алексей Моисеевич Личого. Анна Константиновна хорошо знала заведующего областным отделом здравоохранения, секретничала от мужа тайком о его же здоровье. С аппаратом в руках и трубкой она так и подошла к кровати. Игорушкин уже и сам поднялся, сидел, нахохлившись, хмурился на неё, будто она во всём виновата.
– Кто?
– Алёша. Алексей Моисеевич. Беда, видно. Не станет зазря.
Игорушкин принял аппарат на колени и трубку к уху. Заведующий отделом охал, причитал, не здороваясь. Разобрать, понять что-либо было сложно. Игорушкин отстранил трубку от уха, крик слышался теперь издалека, повременил, потом сказал в неё:
– Ты не на пожаре, Алексей Моисеевич. Остынь.
В трубке поутихло.
– Вены вскрыла дочка её?
На другом конце провода зашумел, завозмущался, заверещал голос.
– Что надо-то? Говори внятно… Принять?
Голос в трубке смирился.
– Приму… Разберёмся… Когда? Да сегодня же. С утра.
– Вот горе-то, – вздохнула рядом Анна Константиновна.
– И звонят! И звонят домой! – хлопнул рукой по подушке Игорушкин. – Не могут дождаться!
– Беда ж, Коленька! – приняла от мужа аппарат Анна Константиновна. – К нам только с этим народ и спешит… Куда ж ещё?
Она ждала его в приёмной. Уже вся в чёрном. Высокая, стройная, молодясь; властная – по лицу заметно. Напряглась, как струна. Представилась:
– Калеандрова, Софья Марковна.
– Проходите.
Она, вся подобравшись, прошла в кабинет, присела, не горбясь за столом, глядела прямо на него, не опуская тёмных глаз в набрякших красных веках. Держалась, только руки заметно подрагивали. Спохватившись, убрала их со стола.
– Алексей Моисеевич вам звонил?
– Я слушаю.
Она смотрела на него и не могла ничего сказать, видно было, спокойствие давалось ей с большим трудом.
– Я не знаю с чего начать…
– С начала.
Она внезапно разрыдалась, слёзы хлынули из глаз, но она успела прикрыть лицо платком, сжалась на стуле, согнулась вся, содрогаясь, всхлипывала громко и отчаянно. Он, давно такого не наблюдавший, застигнутый врасплох, вскочил, поспешил к двери.
– Надежда! Надежда! Воды!
Вбежала секретарша, бросилась успокаивать, лезла со стаканом. Во внезапно наступившей вдруг тишине он внятно различил мелкий частый стук по стеклу. Это стучали её зубы по стакану. Потом секретарша ушла. Он ходил по кабинету. Она заговорила.
– Светочка не могла с собой так поступить…
– Вы успокойтесь.
– С ней это сделали…
– Вы успокойтесь. Потом расскажете. Выпейте ещё.
– Её убили! – закричала снова она, вскочив на ноги. – Вы понимаете это? Убили её!
– Кто?
– Они!
– Кто «они»?
– Возбудите дело! Вы узнаете! Надо только хорошего следователя!
– Кто они?
– Можно из Москвы? Я обращусь к Брежневу!
– Всё можно.
– Я напишу.