Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 100)

– Присядьте, Софья Марковна. – Игорушкин вернулся за стол, взял в руки карандаш, слегка постучал им по столу, успокаивая себя. – Кто они? Вы можете назвать убийц?

– Я?… На это есть следователь! Так, кажется…

– Значит, вам ничего не известно?

– Как же! Что вы говорите? Её убили! Это очевидно!

Она, торопясь, проглатывала окончания слов, пугаясь, что её перебьют, остановят, начала рассказывать, как они виделись с дочерью, как той жилось, как ночевать оставалась из-за болезни, муж дочери, Вадим, понимал, относился к этому без скандала, хотя нервничал.

– Её убили! – вскрикнула она, завершив свой сбивчивый рассказ. – В доме кавардак! Убийцы что-то искали!

Игорушкин сжал зубы, поёжился, стараясь не вспылить.

– Будет правильнее, если вы, Софья Марковна, мне бы рассказали всё, что вам известно о смерти дочери, – как можно спокойнее, выговаривая чётко каждое слово, сказал он.

– О смерти я… – Она заговорила и снова смешалась, сбилась; чувства, слёзы не давали ей сосредоточиться.

– Вам бы повременить с визитом? Пережить всё это, – начал тихо, но твёрдо Игорушкин. – Осмыслить. А через несколько дней приходите. Я вас приму.

– Она у меня в глазах… Как живая. – Женщина опять заплакала, но тихо, как-то про себя. – Я всё забуду… Я боюсь…

– Чего же?

– Знаете?… Она у меня одна… А теперь…

Женщина зарыдала снова, затряслась в истерике.

– Надежда! – позвал Игорушкин. – Валерьянки, что ли?

Нашлось лекарство. В кабинете тревожно, тоскливо запахло. Секретарша бросилась к окну.

– Открыть, Николай Петрович?

Игорушкин кивнул и, подумав, добавил:

– Среди наших есть кто из врачей?

– Есть. Тамара Николаевна.

– Смирнова?

– Да.

– Пригласи. А то как бы чего ни случилось.

– Не надо, – вдруг поднялась женщина. – Не надо. Мне хорошо.

– Присаживайтесь. Присядьте. Так лучше? – Секретарша засуетилась вокруг посетительницы.

– Спасибо. – Женщина повернулась к Игорушкину. – Вы правы. Мне предстоит ещё многое сделать сегодня… И надо всё обдумать… Я потом приду. У меня только одна просьба.

– Пожалуйста.

– Вызовите следователя из Москвы.

– У вас есть основания не доверять моим работникам? – Игорушкин насторожился.

– Нет. Простите великодушно.

– Тогда почему?

– Я всё расскажу… Только потом… Когда расстанусь с моей дочкой совсем… – Женщина снова задрожала, но удержалась от слёз, прикрывшись платком.

– Хорошо, хорошо.

– Обещайте!

– Я подумаю. Во всяком случае, обещаю, что следствием будут заниматься мои лучшие работники. Старшие следователи. Устраивает?

– Спасибо. – Она встала, выпрямилась снова вся, как струна, стараясь вернуть прежний вид, с которым появилась, прошла к дверям, но остановилась, замерла и обернулась.

– Только поспешите, ради бога. Они уже прячут следы.

– Кто «они»?

– Они! Они перевернули весь дом! Что же они ищут? Спасите меня!

И она схватилась за подвернувшуюся ручку двери, чтобы не упасть.

А Игорушкин, подойдя к окну, ещё долго не мог прийти в себя, выбраться из стихии нахлынувших на него эмоций.

Ошибкой было бы предположить, что для него визит этой несчастной, но не сломленной страшной трагедией женщины был исключительным событием или редкостью; вся его прокурорская жизнь, насыщенная разными, в том числе и такого рода неприятными, происшествиями, приучила его нутро и чувства к ним, притупила, заморозила душу. Убийства, самоубийства, смерть, трагедии похлеще, чем гибель одного человека, взрывали, будоражили психику и преследовали его часто в молодости, но потом, со временем, стали обычным, ординарным явлением. Потому что это было возле него!.. Это было вокруг него… его самого не задевали…

Смерть щадила его и не прикасалась к его близким.

Помучился он, схоронив мать. Он её любил по-своему, переживал сильно, даже слёг. Но, конечно, она своё пожила, старушке повезло, дотянула до девяноста почти… Дай бог каждому столько!

Близкие у него не умирали. Петруха, хотя и далеко был сын, а звонил часто, сам наведывался из года в год, последний раз с внучком уже прикатил, Колькой его порадовал. Есть кому дело его продолжать! Малец, внучок, в него пошёл, так же глазаст и крепок! Майка, та рядышком постоянно, под рукой, стрекоза непоседливая. Аннушка… Аннушка повсюду идёт с ним рядом. И так всегда.

Игорушкин отошёл от окна, сел к столу. Рабочий день продолжался; за окном он шумел, гудел снующими машинами, шелестел, играл ветром в листьях любимого ясеня у балкона, пощипывал лицо солнечным лучиком, забежавшим в бумаги на столе. Игорушкину предстоял день больших хлопот и забот. Но прежде всего ему предстояло сейчас прикоснуться к тому, от чего страдала и мучилась только что покинувшая его кабинет женщина. И он вздрогнул, беда эта защемила и его сердце; неясная, но уже настойчивая тревога зародилась внутри, предчувствие дремучего забытого страха и опасности схватило его большое сердце и захолонуло.

Молодая, красивая… и всё!

– Владимир Владимирович! – Шаламов на ходу прицепился к спешащему заместителю начальника следственного отдела. – Володя!

Малинин, не останавливаясь, широкими шагами торопился к приёмной прокурора области.

– Михалыч, погоди! Мне докладывать шефу! Колосухин приболел, – так и не затормозив, с кучей бумаг вошёл в дверь приёмной тот. – Дождись. Через полчаса, максимум – час, освобожусь.

– Что ты! Меня в медвытрезвителе заждались.

– Где? – замер у раскрытой двери Малинин. – Ты как туда? Какими?…

– Расскажу всё. Выдели мне сейчас минут пять-десять.

– Надежда! – крикнул в приёмную Малинин. – Что шеф? Один?

– Занят, – донёсся голос секретарши. – У него персона важная. Женского пола.

– Меня спрашивал?

– Сказал, чтоб никого.

– Ого! – покачал головой Малинин. – Как освободится, найди меня.

– Хорошо, Владимир Владимирович.

– Твоё счастье, Михалыч. – Малинин улыбнулся криминалисту. – Пошли ко мне. Ты что это с утра в медвытрезвителе забыл?

– Не что, а кого. – Шаламов, по своему обыкновению, был хмур. – Мужики там меня дожидаются. Двое.

– Кто ж залетел-то?

– Нет, ты не то подумал, Володь.

– А чего ж?

– Они у меня вроде подозреваемых.