Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 78)
– Не спешили бы, Данила Павлович.
– Это почему же?
– А с рыбой-то той, забыли?
– Какой рыбой?
– Ну с бывшим редактором газеты? Вы ещё инструктора тогда поймали?
– Козлин?
– Козлин, Козлин, – закивал головой помощник.
– Ну и чего? Турнул его Хайса и уголовное дело в управлении обещали возбудить. Максинову поручили разобраться.
– Слышал я. Только Козлин тот уже в председателях колхозов бегает, виделся с ним у Воробейчикова. Вихрастов Иван Дмитриевич на пенсию ушёл в колхозе своём, где тридцать лет отпахал, а через неделю и умер. Вот инструктора этого туда… там и выбрали. Должность-то выборная. Проголосовали.
– Я в райком пойду. Встречусь с Хайсой Имангалиевичем. Как так можно?
– А зачем?
– Вы такое рассказываете!
– На днях сам узнал. А представитель райкома скоро сам у нас будет. Чего к ним ехать?
– Как?
– По нашу душу Лукпанов явится. Как представитель райкома будет присутствовать на нашем партийном собрании. Я у Пал Никитича сидел, в бумажках копался, а он мне позвонил. Предложил провести отчётное собрание.
– Да год ещё не кончился?
– А при чём здесь это? Мне как секретарю партийной организации – Санакаев-то заболел, а я у него в помощниках – поручение Лукпанов дал: собрание досрочно провести. Район у нас передовой. Мы и в производстве, и по молоку, и по яйцам в передовиках. Теперь вот, скоро – по овощам с арбузами. И собрание, значит, досрочно! С повесткой дня: о недостатках и причинах роста преступности…
– Так я же направлял Сугарлиеву докладную записку. По итогам десяти месяцев ещё. Ставил там вопросы о создании дружин народных, усилении их боеспособности. Не ходят колхозники на дежурства, сами воруют продукцию с полей. Потом ею же чуть ни в ящиках колхозных на рынках торгуют. Сам Хайса Поспелова заставлял облавы устраивать на базарах. Сам он на эти облавы ездил. Его завидев и разбегались колхознички, ящики бросали, под прилавками прятались… От этого и рост пошёл общей преступности в районе! За счёт краж! Помните, Семён Викторович, я в показательном процессе участвовал, когда милицию пришлось вызывать? Так тогда судью чуть не избили! Колхозники едва не отмордовали за то, что мотоцикл мы конфисковали, как средство хищения?
– Ну как же. Гудел район.
– С народом надо работать райкому!
– Нет, Данила Павлович. Райкому этого не сдюжить. Им не до народа. Им звезду добыть…
Мы ещё долго в тот раз сидели с Семёном Викторовичем.
Я принял решение ехать к Игорушкину.
Пароход белый, беленький…
Уезжала Майя теплоходом.
Провожали Анна Константиновна, студентов весёлая гурьба. Колготились по-своему, целовались, галдели, не понимая, что матери с дочерью наедине поговорить надо. Николай Петрович ещё утром попрощался, уходя на работу; объявил, погладив Майю по щеке, что вырваться ему не удастся, с десяти утра заседание бюро обкома, а когда закончится, никому не известно.
Анна Константиновна слова для расставания оставила напоследок, а тут эти, как на грех. Кто же знал, что они такие бестолковые! Так и не дождалась бы, если, отчаявшись, не улучила момент, когда они с дочерью остались в каюте одни, поцеловала три раза, как положено в повлажневшие глаза, прижала головку к груди.
– Так и не звонил Владимир? – спросила, будто между прочим.
– Ты о ком, мама?
– Володя не звонил?
– Он занят, мама. У него свои проблемы.
– Вот и я набрала его по телефону, а он мне – на происшествие уезжаю.
Майя отвернулась.
– Зачем ты, мама?
– Ну что ты, дочка? У него служба ответственная. Надо терпеть. Вон я с твоим отцом. Вся жизнь так. В ожидании. В одиночестве. Раньше – хуже. Теперь хоть вечерами дома. А молодые были, его и ночью подымали. Помню в Сочи… Да, что это я? Вот те раз! Про себя вспомнила!.. Милиция, хотя и не прокуратура, а тоже… Он же следователь.
– Не следователь он, мама.
– Как? А я ему звонила?
– Пожалел вас. Не стал говорить. Он переводится из милиции.
– Да что же это такое? И куда?
– В той же системе. В школу милиции его пригласили. Будет преподавать.
– Володя учителем?
– Там звание обещали повысить. Потом работа самостоятельная… Впрочем, я не знаю.
– Преподаватель! Это благородно! У нас все учителя!
– Мама!
– А что он будет преподавать?
– Философию… историю… Трудно сказать.
– Из него хороший философ выйдет. Он умеет рассуждать. И знает много. Как-то тебя ждали. Ты припозднилась в институте. Он мне про Канта рассказывал.
– Про кого?
– Про Канта. Забыла? Я тоже, признаться… А Володя так говорил, так говорил. Я кое-что помню. Уж очень красиво. Про звёзды и про жизнь.
– Это он умеет.
– Подожди, подожди. Сейчас вспомню… Главное – звёзды над головой?… Нет. Звёздное небо над головой и чистая тишина в душе.
– Что-то не так, мама. Это про нравственность. Впрочем, он может. Однажды и мне сказал: тот человек, которого ты любишь во мне…
– Майя!
– Да, мама.
– Как же, дочка?
– Я вспоминаю. Тот человек, которого ты любишь во мне, конечно, лучше меня. Но ты люби, и я постараюсь.
– Это хорошо он сказал, дочка. Это честно. – Анна Константиновна разволновалась, едва не всплакнула. – И очень красиво.
– Вот, вот, – задумалась Майя. – Красиво. А потом я прочитала эти строчки у Пришвина.
– Ему там будет лучше. В школе. Когда учишь, обязательно сам учишься.
– Мама, как ты любишь афоризмы!
– Это кладезь мудрости. Коля называет их квинтэссенцией разума.
– Папа у нас романтик.
– А почему Володя не пришёл провожать?
– Сказал, занят. Там у него что-то как раз решается. Важный вопрос. Мне представляется, что будут обсуждать науки, которые предложат ему преподавать.
– У него же диплом юриста широкого профиля. Я знаю. Он многое сможет.