Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 124)
– Всё! – тихо изрёк Лаврентий. – Погиб я. Теперь настала моя очередь.
– Что ты! Что ты! Бог с тобой! – оставила чашки на полу Варька и бросилась обнимать его, прижимать к груди, как ребёночка. – Кто же звонил-то? Дьявольское наваждение, как есть! Трое суток на нервах! И не видать ни конца ни края.
– Теперь за мной придут, – ещё мрачнее прошептал Лаврентий.
– Свят! Свят! Свят! Спаси и сохрани!
– Тише! Не поможешь.
– Ты расскажи, Лавруш. В чём дело-то? – Варька так и села на пол перед кроватью.
– Рассказывать мне нечего, – вытаращил на неё глаза Лаврентий. – Могу только гадать. Сам не знаю ничего. Одни предположения.
– Ушастый! Он, гад! И здесь проклятущий? – сердцем угадала Варька.
– Ушастый? – задумался, не спуская с неё глаз, Лаврентий, но остыл тут же, махнул рукой. – Пустое. Я о другом. На нас охота!
– Чего?
– На нас охота идёт, понимаешь?
– Что-то уж заплёлся ты, Лавруш, совсем… Что-то уж слишком… запутался…
– Вот, кумекай своими куриными мозгами. – У Лаврентия засветилось подобие осмысления в глазах. – Сколько нас было-то в тот вечер? Весёлая наша компания-то?…
Он, будто заглядывая в себя, в самые глубинные точки погрузившись, оттуда, из глубины, начал медленно извлекать:
– Так… Первая она. Светка…
– Что ты! – начала было Варька.
– Светку тоже считаем, она должна была явиться, но не пришла.
– Что же ты мёртвую-то тревожишь? – вступилась всё же Варька.
– Погоди ты! – оборвал он её. – Светка и Вадим, Мартын и Димыч, Инка с Семёном и я. Итого семеро… Светка, значит, в ванной оказалась, эти двое – в тюрьме, разодравшись в пух и прах; выпадают четверо. Инка головой о бетонку под балконом у Поленова на работе; остались мы с Димычем, так как Семён в Саратове пока.
– Ты с Димычем?
– Сама понимаешь… Считай.
– Нет. Он не с тобой, – нерешительно поправила его Варька. – Он весь день вчера с этим… с Ушастым, который до этого с утра нас разбудил. Он не с вами…
– Димыч с ним… Ты права. Но тогда и Инка тоже?… Подожди, а что же она на бетонке оказалась?
– Мёртвая?
– Я же тебе сказал. Семёну в Саратов позвонили из милиции. Начальник угро с ним говорил сам. Расспрашивал всё по мелочам…
Лаврентия как будто осенило и даже с постели подбросило. Он, оборвав речь на полуслове, вскочил и заметался по квартире.
– Ты чего? – испугалась Варька. – Чего ищешь-то, оглашенный?
– Одежда моя! Штаны! Куртка! Где? – уставился он безумными глазищами на Варьку. – В чём я в тот вечер от Туманских вернулся? Где всё?
– Кое-что было в стирке, – растерялась совсем перепуганная Варька. – Сушила потом. Высохло уже, наверное. А верхнее – на вешалке в коридоре.
Сломя голову Лаврентий понёсся в коридор, послышался шум падающих вещей, предметов.
– Не убейся там, сумасшедший, – бросилась к нему Варька. – Скажи, что ищешь-то? Может, я?…
– Тетрадочка! – припал к её лицу Лаврентий и зашептал, путаясь и сбиваясь: – Тетрадочка! Маленькая такая… Забыл я всё, чёрт! В трубочку он её мне скатал. Семён. Просил схоронить. Лень было ему домой нести. Да врёт всё! Своей лахудры боялся! Инка ему дала Светкину тетрадку, а он от своей Томки скрывал. Лазает она у него по карманам. Всё любовные записочки ищет. Ревнует! Вот дура! Семёна ревнует! На нём пробы негде… Он мне и сунул её. А я спьяну забыл всё. Куда же она делась? Нет в одежде-то… Куда? Неужели потерял? Как я забыть-то мог?
– Пить меньше надо, – покачала головой Варька. – Доведёт тебя эта компания до «белочек».
– Какая компания?! – взвился Лаврентий и схватился за голову. – Нет уже никого! Поубивали всех! Да, слушай! Мать-то Светкину… Софью Марковну-то… тоже чуть не убили! Семёну милиционер сказал. В квартире Вадима её убивали. На следующий день!
– Что же творится! – заохала и Варька. – Что же делается!
– Он Семёна предупредил, чтоб поглядывал, когда возвращаться будет.
– Чего? Зачем?
– Дура! Я же говорю, на нас охота! Только мы-то тут при чём? И Софья Марковна здесь – случайный человек. Семён говорит, что она под руку подвернулась. Сама наскочила. Случайно.
– Кому подвернулась? На кого наскочила?
– Ты мозгами крути! Убийце под руку она подвернулась. Семён в Саратове. Он теперь с перепугу там сидеть будет. Теперь, значит, моя очередь…
– За что же, Лавруш?
– Молчи! Чего вопишь? – Лаврентий посерьёзнел, пришёл в себя, уселся на постель. – Соседи сбегутся от твоего воя.
– Что вы натворили-то?
– Ничего. Сам ничего не понимаю.
– Как же не понимаешь? – Варька хитро толкнула его в бок. – А гонялись мы вчера за теми двумя? Зачем это? Я тебя, субчика, изучила, ты ничего так просто не творишь.
– Тетрадку бы ту! – обхватил голову руками Лаврентий и сподобился почти под скукожившуюся статую Родена. – В ней, конечно, всё дело! Выходит, Светка дневник вела… Или что записывала про себя, про нас…
– А-а-а! Вот где выворачивается! Я же говорю, натворили что-то, студенты-мыслители! – Варька быстро дошла до цели, ей для этого никаких поз философских принимать необязательно было, женская интуиция и тут допёрла. – А то собираются днями-ночами!.. Сидят, глубокие мысли рождают!.. Инакомыслители нашлись! О чём мыслили-то? Как, где бутылку новую достать да разругаться вдрызг подле неё!.. Дурачки большие!.. Выросли все, семьями обзавелись, а всё туда же!.. Всё в «зелёные лампы»[74] играют!.. Чирикалки полоумные!
Монолог Варьки затянулся, но на Лаврушку он имел определённое положительное воздействие. Во всяком случае, позу философскую он сменил, к Варьке придвинулся.
– Где тетрадка-то?
– Нужна мне она! – в сердцах оттолкнула она его от себя. – И нашла бы – выкинула тут же. Гадость всякую читать! Глаза портить! Уж было бы за что!
– Отдай, Варвара!
– Да отстань ты! В глаза не видела, говорю же!
– Я не верю! – Лаврентий, ещё так и не одетый, застыл на середине спальни в чём мама родила, растопырил руки в стороны. – Я тебя отсюда не выпущу, пока не отдашь! Я помню, как ты замылила мои наброски, мою книжечку! Помнишь, я писал?
– Помню! Ну и что? Бред сплошной! Пиит выискался! Герцен из Каштановки! Опус в стихах, собранный на городских помойках и свалках!
– Не трожь поэзию! Ты в ней ни бум-бум!
– Начинается! Пророк голоштанный! Оделся хотя бы! Стыдоба!
– Я мыслями своими одет!
– Оно и видно. Вот вами Ушастый и заинтересовался! То-то, смотрю, забегался. То к тебе, то с твоими дружками ночами целыми!.. Прямо неразлейвода! С чего же такая любовь между мужчинами?
Лаврентий от последних её речей, похоже, совсем в себя пришёл, во всяком случае, махнул на неё рукой, как на глупое создание, с которого нечего особо спрашивать и требовать, влез в джинсы без всего, видимо, забывшись, рубаху натянул, сунул пятерню в шевелюру вместо расчёски и пошёл, поплёлся в ванную.
– Совесть появится, отдашь, – донеслось оттуда сквозь шум воды.
Варька сразу тут как тут.
– И в глаза, говорю же, Лаврик, не видела. А твою поэму случайно, я сразу покаялась, чего вспоминать. – Варька подсунулась к Лаврушке, потому как знала, что дальше грозит; а дальнейшее грозило многим малоинтересным, так как после напоминаний о сгоревшей в пепел его поэмы Лаврушка переставал с ней разговаривать аж на неделю, а то и две, к тому же напивался до чёртиков и где-то пропадал, исчезая из дома.
– Если бы я видела…
– То прочитала, – буркнул зло, перебивая её Лаврушка. – Неймётся тебе! Всё равно же ты ни черта не понимаешь!
– Не понимаю. А мне зачем, – обняла его, повеселев, Варька, зная, что если заговорил, значит, ещё не совсем впал в то медвежье состояние, не успел ещё, и затараторила: – А то бы сожгла, как твою книжицу. И пепел показала. Я же тебе тогда пепел показывала? Поэмы той твоей? Удостоверился же?