Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 126)

– Да что ты? Кто же?

– Не знаю. А может, оба.

– Что ты! – схватилась она руками за щёки. – Дружки твои?

– Какие дружки? Ты что говоришь? Думай.

– Ушастый гад. – Соглашаясь, она махнула рукой в отчаянии. – А Димыч?

– И Димыч.

– А что же теперь, Лаврик? – совсем обмерла она.

– А теперь надо ждать, когда убивать придут.

Из дневника Ковшова Д.П

Это ведь за глаза только да на бумаге строчить, а когда лицом к лицу!.. Не у каждого язык поднимется клеветой поливать родного и близкого. На это я и рассчитывал. Собственно, средство проверки доказательств таким образом как раз и предусмотрено соответствующей статьёй Процессуального кодекса, никакой здесь особой стратегии мною не разрабатывалось, и называется эта процедура очной ставкой. В полной мере я не собирался её устраивать по всем правилам и нормам, мне хотелось оценить, как Иван Григорьевич в глаза своей жене взглянет, когда её убийцей назовёт.

Я сидел за столом, занимался своими делами, в бумагах копался, на звонки отвечал, сам звонил по телефону; несколько раз забегал ко мне Александр, волновался и следователь – с минуту на минуту Зуброва должны были привезти; началась уже вторая половина дня, Анастасия скучала с газеткой на стульчике в уголке моего кабинета, где до неё муж сидел в день ареста, философствовал насчёт природы и смысла бытия, и задремала. Узелок вывалился из-под её локотка и свалился под ноги, но я не беспокоил её, пусть отдохнёт. Вот уж действительно: никогда не знаешь, что найдёшь, что потеряешь. Сонная благодать сошла на неё в кабинете прокурора, намучилась, видно, баба, настрадалась, а всё по собственной воле. Что же у неё за любовь такая с Савелием тем, табунщиком, вышла? И про мужа – директора, и троих своих детей забыла… А теперь пришла себя судить…

Нет, я не психолог и не последователь Фрейда. Мне бы со своими заботами тривиальными справиться, насущными, как некоторые говорят. Поэтому я позвонил Нине Петровне, это секретарь в приёмной, и попросил, чтобы ко мне никто не вваливался до особого распоряжения.

Я смотрел на эту женщину и думал. Страшно завидовать таким чувствам, но ведь, оказывается, они существуют. И как хочет пусть чистюля-моралист их назовёт, а они управляют человеком! Любовь?…

Ей далеко за тридцать. Внешность сохранила, правда. И привлекательная, и не запустила себя, как обычно, деревенские, хотя, конечно, будь она той же женой Ивана Григорьевича, но городской, да в центре, и манеры, и причёска другими бы были… Нет, будь она другой, она бы сюда не прибежала и здесь, в уголке, с узелком тюремным не сидела. Она бы… Впрочем, не хочу домысливать, кому захочется, дорисует.

Хотя я про городских ничего плохого не имею сказать, но вот такие, как эта, в уголке с котомкой мне больше по душе.

Позвонил Течулин, сказал, что привезли, я попросил, чтобы приводили.

Зуброва ввели наши оперы уже без наручников. Она вздрогнула и открыла глаза раньше, чем загремело множество мужских обутых тяжёлых ног и раздались резкие возгласы в коридоре; прислушивалась, глядя испуганно то на меня, то на дверь, а когда дверь отворилась, она вскочила на ноги.

Старший доложился, все вышли. Двое остались стоять, Зубров на неё не смотрел, набычившись, упёрся в пол, она вжалась в угол, не зная, что делать.

– Иван Григорьевич, здороваться будем? – попытался я отыскать его взгляд.

– Невелика разлука, – буркнул он. – Зачем понадобился?

– И присесть не желаете?

– Отчего же. – Он сел на первый подвернувшийся стул у стены. – Я бумагу писал. Там всё правильно. Я следователя требовал. А к вам зачем?

– Как же? Я же вас арестовывал?

– А она здесь что делает?

– Не спали там по ночам-то, Иван Григорьевич?

– Что это? Почему? – мотнул он головой, недоумевая. – Спал… Там что ещё делать-то?

– Там много чего делают.

– Мне не до них!

– Там времени много, чтобы думать таким занятым людям, как вы.

– Там все думают.

– И вы думали, когда писали свою бумагу?

– Ваня! – вскрикнула она и бросилась к нему, но он упёрся в неё диким взглядом, и она застыла, руки опустив.

– Чего здесь? Стой!

– Ваня! Я не прощения просить, – вымолвила она без слёз.

– А чего?

– Мне прощения нет.

– Чего тебе?

– Я вместо тебя, Ваня.

– Чего она? – Зубров впился в меня красными воспалёнными глазами. – Зачем сумасшедшую эту?

– Она не сумасшедшая, Иван Григорьевич, – покачал я головой. – Она вместо вас проситься пришла. В тюрьму.

– Чего это вы?…

– Вот так, Иван Григорьевич, – поймал я наконец его взгляд и уже постарался не упустить. – А вы бумагу…

– И чего?

– А ничего. В моей власти вас поменять местами. Она и пришла. Вон, узелок, видите? Вещицы принесла.

– Чего это вы? Шутите?

– Мне не до шуток. Бумагу вашу, что написали, врать не стану, ещё не получил. Почта, видимо, запаздывает, а сообщение о ней имею, да и смысл знаком. Вы же начальнику тюрьмы ещё написали, что убийство совершила ваша жена. Вот мне доложили об этом и просьбу вашу передали о личной встрече со следователем.

– Всё так, – опустил голову Зубров.

– Ну вот, всё, как просили.

Несколько мгновений в кабинете царила тягостная тишина, лишь как-то тихо и сдавленно постанывала Анастасия.

– А она здесь зачем?

– Ваня! – вырвалось у неё.

– Уберите её! – выкрикнул он.

– Так она не помешает нашему разговору, – покачал я головой. – Наоборот, как раз её присутствие к месту.

– Я при ней говорить не буду.

– А зачем говорить? Главное, увиделись, и это хорошо.

Зубров промолчал, только зубы сжал крепче, будто боялся лишнее слово сказать и старался не глядеть в сторону жены.

– Мы теперь следственный эксперимент проведём.

– Чего ещё? – вскинул он на меня голову.

– Проверим одну версию.

– В кабинете? – Зубров зло покосился на закрытую дверь.

– А для этого больше ничего и не надо. Анастасия Семёновна!

Она отняла руки от лица, взглянула на меня, перевела взгляд на Зуброва.

– Вы же убили Чарова?

Она молчала, ничего не понимая, не сводя глаз с мужа.

– Савелия вы убили? – повторил я свой вопрос.