Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 116)

Он недоумевающе уставился на неё.

– Беги! Ты успеешь.

Он молчал, не находя нужных слов, чтобы объяснить.

– Ты успеешь вернуться. Они только вошли. Не затем же они сюда пёрлись, чуть ли не на самый край города, чтобы через десять минут умчаться назад?

«Неужели она ничего не поняла? – обожгла его опять гневная мысль, он даже задохнулся от негодования. – Ушастый и Димыч! Почему они оказались вместе в то время, когда нелепо, совершенно неизвестно, почему погибла Светка? Когда неразлучные друзья, Вадим и Эдик, вдруг в кровь разодрались и теперь в тюрьме, а Димыч носится с Ушастым по городу!..»

Лаврентия вдруг осенило. Словно молния пронзила его воспалённый мозг, мечущийся в поисках ответа на все эти вопросы. Он вспомнил, где видел раньше этого Ушастого. Как же! Как он прежде его не узнал, ещё при первой встрече? Когда тот припёрся к нему в квартиру с ужимками, странными намёками и повадками крысы, разыскивающей сыр? Он и запомнил-то его лишь благодаря этим манерам и огромным ушам, как будто живущим от его головы сами по себе. Удивительные уши! Просто поразительные! Уши, способные жить самостоятельно. Сколько они, наверное, слышали!..

Ушастый Ваня учился с ними в институте одно время, старше был на два курса. Его все кликали Ваньком. Но Ванёк, хотя и был в то время таким же, как сейчас, маленьким и ушастым, он уже тогда славился шустрым характером и везде поспевал быстрее всех, как мышь. Он и запомнился этим – быстрее всех подметил Светку, первую красавицу курса, а, впрочем, и всего института, и тут же подрулил к ней. Но на неё уже положил глаз Эдик Мартынов, потом Вадик, верный друг, Ушастому наладил лыжи, навсегда его отучив заглядываться на девочек младших курсов; обошлось без бокса, хватило словесного внушения. И про Ушастого они все забыли. Тот, кстати, через два года, завершив науку, пропал совсем с их горизонта. И вот возник, объявившись в другом качестве. Теперь и бокс ему не помеха. Но Светки нет!.. А он появляется опять… и как раз по этому поводу… Ведь именно он принёс страшную весть о смерти Светки!..

– Лаврушка! – толкнула его в бок Варька. – Лаврушка! Что с тобой? Очнись! Ты спишь!

– Что? – действительно, словно со сна, очнулся он от воспоминаний. – Что случилось?

– Свет погас! Смотри! – Варька замахала рукой на окно верхнего этажа.

Мрачный дом снова почернел и погрузился в прежний свой сон.

– Давай уйдём отсюда, – потащил он за собой Варьку со скамейки.

– Куда? – не сразу поняла она, упираясь, – Ты же хотел встретиться?

– Пойдём, пойдём! Быстрей, – увлёк он её к углу дома и прячась за ближайшее дерево.

– У нас будет время пообщаться. Пока поглядим. Ты любишь сюрпризы?

– С чего это ты?

– Полночный сюрприз, – ухмыльнулся Лаврентий. – Сейчас мы их напугаем.

Из подъезда вышел Димыч. Его Лавр узнал сразу. Днём или ночью, в толпе или нарядившись, как клоун в цирке, тот промелькнуть неузнаваемым не мог. Борода выдавала верного дружка.

– Не спеши, – шепнул в ухо Варьке Лаврентий, та готова была уже выскочить из засады.

– Всех ждёшь? – прыснула она.

– Не время.

Гардов между тем постоял, прислушался, поглазел по сторонам, сунул руки в карманы и заторопился по дороге, больше не поднимая головы, никого не дожидаясь.

– Эй! – почти крикнул ему вслед Лаврентий, но крик замер в горле, так и не огласив двор, а сам Лаврентий застыл, как каменный, не веря своим глазам.

Из подъезда выскочила, прямо выпрыгнула, как это она одна могла делать, Инка Забурунова! Она так же поплясала, покружилась на одном месте, словно выполняя заученную команду, оглянулась по сторонам, хлопнула себя ладошками по бёдрам, обтянутым дырявыми джинсами, и бодро поскакала со двора в противоположную от Димыча сторону. Когда она шмыганула мимо их дерева и скрылась за углом, Варька живо ткнула его в бок локтем, повела носом и не стерпела:

– А я что говорила? «Пани Валевска»![66] Учись, доктор!

Только полное отупение спасло Лаврентия от непоправимого – он готов уже было броситься за Забуруновой, но из подъезда неторопливо вышел Ушастый. Он постоял, походил, задумчиво поглядывая на тёмное окно дома, достал сигареты и присел на скрипнувшую под ним скамейку.

Лаврентий зажал Варьке рот и тихо увлёк её за собой, прочь от загадочного дома.

Из дневника Ковшова Д.П

В таких случаях хочется сказать что-то яркое и многозначительное. Обычно, если от души и от сердца, то что-то вроде: «Ну вот, пожалуйста… твою мать!» – вставив наиболее подходящее слово… А получается глупо и невразумительно. Я не исключение. Как ни прыгай через дерьмо, которым тебя со всех сторон обложили, хоть будь ты о трёх ногах, обязательно вляпаешься.

Теперь ломаю голову, что лучше? То, что залетел в самом начале и судьба оставила время исправить ошибку или уже не выбраться?… Кажется, время есть, тем более если рассуждать могу и не суечусь. Поэтому первое, что сделал, как учил ныне покойный славный следак Денисов, попробовал отсудить пылающий мозг.

Разложим всё по полочкам… Хотя и взволновал меня всполошившийся Течулин, взвинтил, что называется, нервы, я не помчался сломя голову в «белый лебедь». Это уже верный ход. Потому что не к лицу прокурору района по каждому поводу в тюрьму бегать, да ещё когда только что арестованный пальчиком поманил. Я его туда не уговаривал, не загонял. Сам залез.

Второе. Если с его стороны самооговор, как Александр кричал, выпучив глаза, его никто на это не подговаривал. Мы с ним беседовали за милую душу, слово, так сказать, за слово, я-то вообще, по правде сказать, любитель в таких случаях в большого слушателя превращаться. История трагическая, довольно жизненная, в некотором роде для мужского пола поучительная, как здесь не заслушаешься. К тому же очень чувствительная, можно отметить, романтичная: единственный верный друг, с которым всю жизнь рука об руку да которого всё время тащил за собой, человеком сделал, а он тебе и нагадил в самую что ни на есть шляпу. Трогает? Ну как же! Очень даже впечатляет.

Третье. Зубров – человек от сохи, на земле вырос; ордена, грамоты, почёт и блеск – это всё мишура, это побочное, второстепенное; он на земле у себя дома, его судьба ласкает, всё привык делать один раз, потом не переделывать: учился, служил, «нюхал демократию в составе ограниченного контингента войск, которые на танках в Праге спесь некоторым сбивали» – это его слова в его же откровениях, я за язык не тащил. Женился по любви и «Настёне» своей, как он её именовал, наклепал троих, один другого меньше. У него, как в сказке, – загадал желание, оно и исполняется. Так всю жизнь и везло. Этот везунчик со своими чудными лошадьми в Европу ездил, найдите такого в области! Нет. Он врать не умеет, его научить не успели, да ему незачем учиться было, я же отмечал его удивительное качество – ему судьба везде орлом монету показывала. Он членом райкома, не думая о выгоде, стал. Куда уж тут!

Выходит, он и милиционерам повинную сам написал, и следователю Течулину сказал на первом допросе, а мне в задушевной беседе чистую матку-правду. Излил, так сказать, душу, как есть.

Сомневаться в его откровенном признании нет повода.

Весь его рассказ вписывается в обстоятельства убийства, которые следователь, помимо его признаний, установил другими показаниями очевидцев: жены, соседей, детишек малых, сбежавшегося со всего острова народа. Зачем им оговаривать своего любимого директора, который всё для них, всё ради них, всё только им… Как клушка с птенчиками. Они на острове не жили, а катались, как сыр в масле. Там и заработок, туда рыбкооп с райпотребсоюзом и автолавки с лучшим товаром к празднику торопятся, как правительство в Москву!.. Врагов у него отродясь не бывало. Один только, которого он сам, Зубров, и пригрел, как змеюку на своей груди. Но это не враг. Это совсем другое дело. А он, добрый мужик Зубров, не знал и не слышал про восточную пословицу ничего. Да он и книжки-то если читал, только те, которые для работы нужны были… А пословица, если бы знал, возможно, и пригодилась. На Востоке говорят искушённые люди: «Смертельно жалит змея, согретая на груди!» Эх, Зубров, Зубров, наивная душа…

Рассуждаем дальше.

Раз директор Зубров не такой железный, как с виду кажется, значит, есть ключик к дверце его души. А уж ключик подобрать да в душу влезть, да с сапогами по чистой и нетронутой, как некоторые любят восклицать, по той девственной, сапожищами!..

Всё враз и отпечатается.

Вот с такой девственной, неискушённой душой и попал в тюрьму Иван Григорьевич Зубров.

Не верьте, друзья и недруги мои, не верьте блатным, что есть люди, пусть битые и перебитые, в наколках до пят и ни слова, кроме фени не ботающие, рецидивисты или авторитеты заслуженные, которым тюрьма – это дом родной. Говорят, это только с горькой иронией и с большой обидой на свою пропащую жизнь. Тюрьма – это… тюрьма. Никаких правил там нет, как нет и человеческого обличия, а уж о благородстве надобно забыть, лишь только переступил порог. Не зря и поговорки они придумывают типа «приходя – всё забудь, уходя – не прощайся». Там жизнь закручена совсем другими принципами. Человеческое заканчивается, а мразью несчастный становится с первой минуты, как попал за те стены и привели его для тщательного обыска, потому как из человека бедолага превращается даже не в животное, а в голое, в самом непосредственном смысле этого слова, животное и голый объект, пока его не препарируют, как лягушку под стеклом увеличительным, ни разгладят, ни выпотрошат душу и снова оденут.