Вячеслав Белоусов – Тайны расстрельного приговора (страница 47)

— Сколько же человек содержится в одиночках? — поинтересовался Игорушкин.

— После самоубийства подследственного — один, — не моргнув глазом, ответил Бросс.

— Один? — усмехнулся Игорушкин и едва не расхохотался, оглядывая Тешиева и Колосухина, ничего не понимая. — Значит, проблема переполнения изолятора не в этом?

Бросс вопросительно глянул на Тешиева.

— Тут есть один нюанс, Николай Петрович, — многозначительно сказал Тешиев и неловко перевёл взгляд на кадровика.

— Я больше не нужна, Николай Петрович? — Течулина, догадавшись сама, поднялась с места. — К совещанию с молодыми следователями готовлюсь, мне выступление подработать хотелось.

— Ступай, — согласился Игорушкин и, когда за кадровиком закрылась дверь, кивнул Броссу: — Что за фокусы?

— В интересах следствия, Николай Петрович, во многих камерах к соучастникам Астахина подсажена агентура. Поэтому идёт переполнение. Но, мне представляется, это мера временная. Месяц-два, дело сдвинется, люди заговорят, начнут давать правдивые показания, и ситуация рассосётся сама собой.

— Не знаю, не знаю… — засомневался Тешиев.

— А как ведёт себя Астахин? — напрягся Игорушкин.

— Как привезли из Ленинградской области, объявил голодовку. Отказался давать показания.

— Встречались с ним?

— Провёл беседу. Предупредил.

— А он?

— Претензий не высказал, жалоб никаких. Просил, чтобы следователь, ведущий дело, устроил ему встречу с генералом. Обещал только Максинову всё рассказать.

— Ну и что?

— Мне известно, что к Максинову в управление его возили. Пищу после этого начал принимать.

— А явку с повинной написал?

— Мне не известно. Это должны знать в следственном отделе.

— Следователь с ним работает, Николай Петрович, — не дожидаясь вопроса, осторожно и тихо заговорил Колосухин. — Показания Астахин начал давать. О явке с повинной сведений не имеется. Да и показания его поверхностные. Скрывает много.

Колосухин смолк, заскрежетал воротником рубашки.

— Что? — не дождался Игорушкин.

— Милиция держит результаты следствия в особом секрете. Я беседовал со следователем, с начальником следственного управления. Говорят, что это распоряжение генерала. Вам надо, Николай Петрович, как-то с Евгением Александровичем по этому поводу объясниться. Прокуратура должна быть в курсе всего происходящего. А они умалчивают важные обстоятельства.

— Договориться надо, чтобы нам информацию давали, — поддержал и Тешиев. — Мы надзор за следствием осуществляем или царь небесный? Что за самодеятельность? На авантюризм смахивает!

— Погоди, не горячись, — остановил зама Игорушкин. — Генерал прав. Лишние уши и глаза такому делу не нужны. Я переговорю с Максиновым. Мы это уладим. А вы, Виктор Антонович, подумайте, кому из отдела можно поручить надзор за следствием. Чтобы один человек этим занимался. От начала и до суда. Желательно — мужчина. А то, знаете, как с бабами: то заболеют, то ещё что-нибудь. Чтобы не кидали дело от одного надзирающего прокурора к другому. Тогда уж действительно на базаре тайны следствия обсуждаться будут.

— Как можно?!. — побагровел Колосухин.

— Ладно, ладно, — миролюбиво успокоил его прокурор и задумался. — Значит, какие Астахин даёт показания — неизвестно? Ты заочную санкцию давал на его арест, Виктор Антонович?

Колосухин кивнул:

— Они с постановлением об аресте пришли перед тем, как ехать за ним в Ленинград, где и задержали.

— Вот чем опасна эта треклятая заочная санкция!

— А что делать? Его этапировать надо было сюда.

— Да… — мрачно покачал головой Игорушкин и взглянул на старшего помощника по тюрьмам: — А что рассказывал тебе Астахин, Андрей Ефремович?

— Не понял, Николай Петрович?

— Беседа, говоришь, у тебя с ним была в связи с голодовкой?

— Была.

— Ну?

— Молчал. Заявил, что, кроме генерала, никого видеть не желает.

— Как вёл себя?

— Спокойно. Избит весь.

— Освидетельствовали?

— Отказался. Говорит, никто рукой не трогал. А морда, извините, вся побита.

— Занятный тип… — задумался прокурор.

Со свиданьицем!

Больше года тянулось, мотало нервы следствие. В камере, где сидел Леонид, сменился не один арестант. Неизменным оставался Обмылок.

Если Леонид узнал причину собственной задержки в изоляторе, когда получил «обвиниловку»[29] — по его делу только свидетелей насобирал следак, не поленился, аж сто тридцать человек, то Обмылок тяжкую свою долю объяснял невнятно. То ли дело его на доследование футболили из милиции в суд и обратно, то ли заболели потерпевшие.

Но кого это особенно интересовало? Всё равно где мучиться, здесь хоть крыша есть, народ рядом и жратва, чтобы с голоду не сдохнуть. Правда, и то, и другое выглядело весьма паскудным, однако Леонид, сдружившись с Обмылком, ко многому теперь подходил философски: войдя сюда, не отчаивайся, уходить будешь — помни.

Последние дни перед судом Леонид перестал спать, ночами лежал без движений на нарах с закрытыми глазами, не мог ни о чём думать, только мерещились ему зелёная трава, горячий жёлтый песок на острове, лодка, раскачивающаяся на волнах, и ласковое солнце.

Шебуршилась в ворохе барахла рядом с ним мышка, тихо попискивая. Обмылок поймал её ночь назад, вручил ему, как драгоценность, таинственно прошептав:

— Когда повезут, возьмешь с собой, а только выйдешь из автозака, отпусти на волю.

— Зачем? — так же шёпотом спросил, испугавшись, Леонид.

— Примета у нас такая, — скривил важную рожу Обмылок. — Чтобы в камеру больше не возвращаться.

— Ну как же? — не поверил Леонид. — Столько народу по делу! Одну обвиниловку читать неделю будут. Свидетелей тьма. И нашего брата — арестантов два десятка.

— Ты слушай меня, братан, — пустился в рассуждения Обмылок. — Это не важно, сколько суд будет длиться. Главное, чем кончится. А мышь выпустишь — и тебе судьба улыбнётся. Гулять будешь на воле. Срок, конечно, отмерят, но не в каменный потолок упираться гляделками станешь. Так что делай, как я сказал!

Вот с этим отловленным существом и коротал последнюю ночь в камере Леонид и уже начал подрёмывать, когда внизу шевельнулся, поднялся Обмылок и поманил его к себе.

— Че не спишь? — сел к нему на нары Леонид. — Ещё что надумал?

— Ты наш первый разговор забыл, конечно?

— Это о чём?

— Об отце ты душу рвал?

— Ну, было…

— А я тебе помощь обещал?

— Ну, обещал…

— Свиданьице с папашкой?

— Завтра на суде увидимся, — недоверчиво отозвался Леонид.

— То завтра. Там поговорить не дадут. А я тебе сейчас организую, — горячо зашептал Обмылок. — Я свои обещания привык исполнять. Раз к тебе душой пригорел, то вдвойне рад помочь. Хочешь отца повидать?

— Хочу!