Вячеслав Белоусов – Тайны расстрельного приговора (страница 18)

Троица хранила молчание, понурив головы, переминаясь. Пытался осмелиться первым молодой секретарь, но его в сельхозотделе заранее научили: не лезь, молчи, пока пары́ Борона не выпустит, не высовывайся. Дёрнулся было председатель, но замер под взглядом Боронина. Тот медленно разглядывал каждого, особенно не нравился ему аграрник, которого он знал как облупленного по старым грехам. Пауза длилось долго. Зал молчал.

— Ну, эти пусть садятся. — Боронин покосился на секретаря и председателя. — Их в других местах спрашивать будут. А Плюстой, — Боронин скривился, аграрник сжался, — пора прокурору заинтересоваться…

У аграрника подкосились ноги, и он неуклюже свалился на пустовавший стул, присел рядом и председатель.

Не сгибался один — длинный секретарь.

— Я вот листал, Павел, твоё личное дело… — не поднимая головы, поучая его, начал Боронин. — Ребятишек ты учил у нас… В комсомоле отличался, студенческими отрядами командовал… Ленинградцев к нам возил… Хорошо работали…

— Ленинградцы вообще хорошо работали, — поддакнул Торин. — Никогда не отказывались, задерживались даже, несмотря на учёбу. Молодцы! Выручали.

— Вот-вот, — Боронин помедлил, поджидая, пока Торин успокоится и вдруг тихо, растягивая нараспев, спросил: — Сколько, скажи мне, в ведре молока?

Зал опешил вместе с секретарём райкома и невольно замер, потом выдохнул дружно, задвигались смельчаки в зале, закашляли, кто-то попытался подсказать шёпотом. Боронин ждал. Тот, кому был задан вопрос, криво усмехнулся.

— Он улыбаться сюда пришёл! — осёк его экзаменатор. — На бюро обкома вызвали… Ответ держать, понимаешь, кхе-кхе, а у него смешки…

— Десять литров.

— Знаешь… А стаканов?

— Ну… — смутился тот, лихорадочно занимаясь подсчётом.

— Пятьдесят! — какой-то смельчак всё же громко крикнул из зала.

Подсказка была услышана всеми.

— Пятьдесят, — повторил, криво усмехнувшись, бывший комсомольский вожак.

— Ты что в школе преподавал?

— Географию.

— Понятно. Слабоват в математике. На подсказках выезжаешь?

Секретарь райкома пожал плечами.

— Заведут тебя твои подсказчики в тёмные дела. Ты так же считал молоко, когда мне каждое утро о надоях врал?

— Оперативная информация, Леонид Александрович, виноват!

— Конечно, виноват! Только вот разбираться мне приходится.

— Мы у себя в районе после вашего отъезда уже обсудили. Выводы сделали.

— Сделали, говоришь, выводы?

— Сделали, Леонид Александрович!

— Какие же, интересно?

— Осудили недостатки, внесли коррективы в организацию контроля, Павлу Никифоровичу Плюсте предложено усилить…

— Ты это про Плюсту говоришь?..

— Про Павла Никифоровича.

— Его гнать из партии надо! Он партбилетом ответит. За ним грешков накопилось столько…

— Поставим на вид, Леонид Александрович!

— Бюро собери. И мне доложи.

— Понял, Леонид Александрович!

— Это хорошо, что понял, — опустил голову Боронин, но секретаря не отпустил. — У тебя сколько детских садов?

— Не считал… — совсем смутился тот.

— А надо считать, кхе-кхе… Я вот считаю… И знаю… От всех твоих коров, если их собрать вместе в районе, молока на один твой детский садик не хватит! А мне область кормить надо! И каждому детёнышу каждое утро стакан молока.

— Надои низкие, — засуетился и Торин, — да и не только у них. В других районах не лучше. Что-то делать надо с крупно-рогатым скотом.

— Для начала надо бы отказаться от вранья! — отрезал Боронин.

— Леонид Александрович! — поднял руку завотделом сельским хозяйством обкома Нефёдкин. — Разрешите, я доложу обстановку по этому вопросу!

— Подождите с обстановкой, — недовольно отмахнулся Боронин, — докладывать ему захотелось, кхе-кхе… Мы ещё с героем нашим… не разобрались.

Зал, легкомысленно решивший, что самое страшное позади, снова замер.

— У нас прокурор здесь? — лениво глянул в зал Боронин.

— Приглашали, — подал голос Нефёдкин.

— Здесь, — подтвердил и Игорушкин, дремавший рядом с Вольдушевым.

— Николай Петрович, проведи проверку по всем этим художествам, — нашёл взглядом Боронин прокурора. — Разберись. Доложи бюро, чем занимается областное управление сельского хозяйства и их представители на местах. Сколько времени понадобится?

— С неделю хватит, Леонид Александрович, — грузно поднялся тот.

— Не торопись. Десять дней даю. Разберись глубже. И доложи мне.

— Ну а вы, герои? — обернулся Боронин к виновникам торжества и, буравя глазами молодого секретаря: — Бюро проведёшь, дашь соответственные оценки всем. По-партийному подходи. А я потом вернусь к этому вопросу. Так? — обвёл членов бюро безразличным взором Боронин. — Будем заканчивать?

Члены бюро задвигались, оживились, заговорили. Большинство торопилось к дверям.

— Здрасьте, Марк Андреевич, — поклонился Торину Карагулькин, выбираясь из зала заседаний в общий коридор.

— Здрасьте, здрасьте, Михаил Александрович, — обрадовался ему Торин. — Ты у нас совсем перестал жить, по столицам разгуливаешь?

— На днях прилетел, — согласился Карагулькин. — Нелегка шапка Мономаха.

— Как в Москве-то?

— И не спрашивайте. Им не до наших проблем.

— Забегай. Посекретничаем.

— Спасибо, Марк Андреевич. Обязательно.

Карагулькин распрощался и зашагал к себе, но у дверей кабинета наткнулся на мрачного Вольдушева:

— Зайду на минутку?

— Может, к вечеру?

— Кто знает, что с нами вечером будет? — Вольдушев ввалился в кабинет, не дождавшись согласия.

— Оленька! Нам кофе! — скомандовал Карагулькин.

Вольдушев ослабил галстук на шее, плюхнулся на диван:

— Открой окно! Едва высидел. Слушай, как тебе этот концерт? Кому он нужен?

— А ты не понял? Это же репетиция перед предстоящим побоищем. — Карагулькин скинул пиджак и уселся на подоконнике. — Я же тебе вчера все уши прожужжал насчёт рыбных проблем! Забыл?..

— Я после вчерашнего чуть не сдох. Переборщили мы.