Вячеслав Белоусов – Тайны расстрельного приговора (страница 10)

«Может, случится чудо и отважному босяку удастся победить одноглазое чудовище?» — мелькнула мысль. Что произойдёт далее, её не заботило, она не смела думать об этом; противный гнилостный запах из пасти Циклопа угнетал её сознание.

Но чудо не произошло. Циклопу всё же удалось подняться сначала на колени, а потом уже и на ноги. Он долго раскачивался и мотал головой, приходя в себя, а, очухавшись, злобно бросился на обидчика. Один-единственный раз ему повезло всё же попасть, и смельчак отлетел в толпу, откуда его уже не вынесли.

Зрители обсуждали случившееся, когда на середину круга выпрыгнул, словно молодой тигр, Леонид. Они только что подбежали вдвоём с Валентином. Сыч безнадёжно отстал, а Валентин замешкался в толпе, и Леонид его опередил. Яростно сверкая глазами и играя бронзовыми мускулами, юноша был красив, какими бывают молодые и здоровые, вступая в пору своего расцвета. Толпа зачарованно любовалась им, она явно не желала, чтобы Циклоп — это грязное дикое животное, превосходящее в размерах отчаянного юнца-красавца, сотворило подобное, что только что разыгралось на их глазах. По толпе прошёл гул недовольства, все головы повернулись к вожаку, ожидая его решения. Никто не верил, что бой будет начат, слишком явно было неравенство сил. Да и какой отец позволит!..

— Из него вырастет лев! — рявкнул Рудольф, помедлив минуту и любуясь сыном.

Недовольный ропот толпы он прервал взмахом руки и повелительным окриком:

— Бой продолжается! Правил никаких!

Циклоп недоумевал и раздумывал, как себя вести, что делать с прыгающим перед ним в боксёрской стойке юнцом, ведь это был не простой боец из рыбаков, а сын вожака! Но вожак сам дал команду?! Он вертел головой, ища единственным глазом ответ в толпе, рыскал среди старшин, а Леонид уже подскочил к нему и нанёс несколько ощутимых ударов. Словно медведь, Циклоп отмахнул лапой, но юнец проскочил под ней и уже ощутимее потряс челюсть соперника. Ему везло и в дальнейшем, удача сопутствовала какое-то время отваге и молодости, к тому же сызмальства отец обучал его боксу, а потом даже отдал в спортивную школу известному тренеру, но сын скоро заартачился, ему не нравились жёсткие требования учителя, и он бокс забросил, увлёкшись книжками…

Циклоп почёсывал места, куда сыпались удары, пробовал дурачиться, подставляя дубовый лоб, мол, бей сюда, воробушек, но словив одну за другой несколько ощутимых оплеух, рассвирепел, прекратил игру и, изловчившись, угодил в мальчишку. Этого и хватило. Леонид свалился с ног, словно подкошенный, покатился по песку и затих. Толпа ахнула и бросилась на металлическую сетку, привстал и Рудольф, не говоря ни слова. Леонида унесли при гробовой тишине, руки его безвольно касались песка, но он шевелил губами и пытался приподнять голову.

— К воде его! — сухо скомандовал Рудольф.

Вот тогда вышел на середину Валентин. Сверкая каплями воды в волосах, поджарый и босой, он казался вдвое меньше Циклопа.

— А, любовничек! — взревел тот от восторга и бешенства. — И ты тут оказался!

Валентин обошёл его кругом, настороженно изучая.

— Зуб я на тебя наточил! — не унимался Циклоп. — Душа скучала без утехи!

Молчание противника бесило громилу:

— Размажу я тебя сейчас!

Валентин собрался, ожидая нападения.

— Размажу и сожру! — Циклоп бросился на него, но Валентин сдвинулся чуть в сторону, пропуская противника, и неуловимым движением ноги заставил того, потеряв опору, взлететь вверх. Просвистев как снаряд в воздухе, Циклоп грохнулся о землю так тяжко, будто качнулось всё вокруг. Валентин нагнулся над лежащим и шепнул что-то на ухо. Тот замычал невразумительно, оторвал тело, шатаясь на четвереньках и ловя кровоточащим ртом воздух. Валентин крутанулся вполоборота и жёстко ударил его пяткой в мерзкое, измазанное грязью и кровью лицо. Циклоп издал звук лопнувшего пузыря и ткнулся носом в землю.

Вика вскрикнула, Леонид криво усмехнулся, Рудольф зябко повёл плечами. Не поднимая глаз, Валентин спустился к берегу сквозь расступившуюся толпу, не оглядываясь, зашёл в воду и поплыл. Рудольф вскочил на ноги, спрыгнул с подиума, бросился было за ним, но остановился и махнул рукой.

— Небось отойдёт, — Матвеич уже тёрся рядом. — Бабу, вон, отнести бы…

— Чего? — Рудольфа слегка качало, он будто только что увидел сжавшуюся от страха Викторию.

— Бабу, говорю, унести с позора. Негоже, порвано на ней всё… голая совсем.

— Вот и займись, — буркнул Рудольф, рванул рубаху на груди, побрёл к берегу и бухнулся с головой в воду.

— Леонид! — Матвеич обернулся к сыну вожака. — Присмотри за отцом.

— А что с ним будет, — отвернулся тот, едва не свалив подвернувшегося Сыча, обнял его за плечи, и оба они побрели прочь от ристалища.

Qui sine peccato est?[2]

Боронин по обыкновению вяло поздоровался, не поднявшись, не подав руки, кивнул вошедшему Максинову на ближний стул и снова ткнулся головой в бумаги. Нежелателен ему был внезапный визит генерала милиции, весь его вид подчёркивал это.

— Ну что опять как с пожара? — буркнул он, морщась. — Чем огорошишь?

— И не говорите, Леонид Александрович, — живо отозвался генерал, будто всего этого не замечая, — по пустякам беспокоить не стал бы.

— Вечно ты с проблемами.

— Виноват.

— Докладывай, чего уж, — первый секретарь обкома партии тяжело поднял невыразительные, мёртвой мутью затянутые глаза. — Конечно, виноват, раз сам справиться не можешь.

Когда-то генерал ему был симпатичен, бывали времена, даже радовался: удачлив, заряжал надеждами и бодростью, которая била ключом. Боронина к таким людям тянуло, он будто черпал энергию и оптимизм от таких молодцов — права природа, действует закон о единстве противоположностей. Но это было давно, перед назначением генерала на должность начальника областной милиции. Тот как раз из-за границы вернулся, где обрёл лоск международного спеца, йеменскими кривыми ножами да бронзовыми бляшками кабинет обвешал и поражал знакомством с военными людьми высокого положения. Других кандидатов на вакантную должность, конечно, не нашлось. Одним словом, поразил всех боевой генерал; он, первый секретарь обкома, вопреки собственным принципам, даже начал подумывать сойтись с Максиновым поближе. Председатель областного Совета, его замы — всё не то, мелочь, а генерал привлекал неограниченными возможностями. Во-первых, он знал обо всех похождениях вертящихся вокруг секретаря «шишек», был в курсе всех затевающихся интриг и вовремя упреждал его, а главное — держал язык за зубами, был чрезвычайно предан и за мелочовкой к Боронину не бегал, умело решая проблемы сам, не в пример облисполкомовским ябедникам и лизунам. У Боронина к тому времени закавык накопилось, скрывай не скрывай, а уже и в народе о них поговаривать стали. Сыновья от рук начали отбиваться, у самого глаз не хватало, а жену балбесы с малолетства не признавали. Особенно старший, Николай. Учиться не хотел, настоящего дела знать не желал, а повзрослев, вообще запьянствовал, по кабакам с дружками шастать начал. Чего только не выдумывал, какие хитрости не предпринимал Боронин — как об стенку горох! Из ресторанов и кафе сына полуживым привозили тайком; отчаявшись, жена начала скрывать от него мерзкое поведение сынка. Вот и решил он отдать пакостника в железные тиски милицейского генерала. Там дела пошли на поправку, но скоро донесли ему молву, что и на службе недоразумения начались, прогуливать стал сынок: уходил в запои, в медвытрезвителях гостил, но генерал всё скрывал…

Из-за этих бесовских выходок детей Боронин сам угодил бы под влияние Максинова, вовремя из Москвы старые товарищи подправили, подсказали: с милицией дружбу водить нельзя, даже с закадычными друзьями; обязательно влипнешь в грязную историю. Сами по уши в дерьмо залезут и тебя потащат. За примером далеко ходить не надо. Вон, у Генсека, у самого Леонида Ильича неприятности с чего начались?!. Министр внутренних дел Щёлоков подкузьмил. Тот его из мухосранского Днепропетровска в столицу вытащил, в хоромы Кремля ввёл, в высший, так сказать, государственный и политический эшелон власти, а он в ответ Леониду в шляпу наклал! Только так ситуация и выглядит!.. Боронин передёрнул плечами, будто у самого по спине это самое дерьмо потекло: лишь ленивые теперь не ехидничают по этому поводу в верхах, а внизу, в толпах людских — пересуды да анекдоты. Теперь уже про вражду Щёлокова с Андроповым, председателем КГБ, сплетни загуляли, министр сразу дал повод — лишь переехал в столицу, вселился не куда-нибудь, а в дом на Кутузовском проспекте, где жил Генеральный секретарь ЦК, ни один выезд на охоту с Брежневым не пропускал, а Андропов весь больной, ему не за кабанами гоняться и водку хлестать, из больничных палат не вылезал, но в ответ раскопал уголовное дело на Галину, дочку Генсека, заподозрил её с любовником-цыганом в хищении бриллиантов у знаменитой дрессировщицы!.. Это при живом-то муже, заме Щёлокова — Чурбанове!.. Тот, конечно, чурбан чурбаном и есть, подол за ней только и носил, но он же зам-министра всей милиции страны!.. Как тут анекдоты не сочинять?!.

Думая о своём, Боронин слушал генерала вполуха, тот, хотя и примчался с неизвестным чепэ, а начал с обычной околесицы — рассыпался по поводу очередного снижения преступности, липового, конечно, но бросал дифирамбы проведённой недавно партийной конференции, активу и другим партийным мероприятиям, будто это и спасло…