Вячеслав Белоусов – Призраки оставляют следы (страница 25)
– Нечасто у нас орлы под пули лезут, – закончил прокурор.
Данила, моля всех на свете, чтоб его не перебивали, начал. Сначала он не узнал своего голоса, настолько осип и закостенел, но через минуту-другую обошлось. Игорушкин не перебивал, и это спасло. Обстоятельства дела, события, последовавшие далее, приключения патологоанатома Дынина, странная торопливость администрации колонии – всё это изложил он уверенно и с этой уверенностью окреп его голос, да и он сам. Утаил лишь тайну погибшего Топоркова. Не настало ещё время о ней говорить. Да и пропала бумага из архива. Сгинула, будто её и не было никогда, вместе с подарком друга – диковинной зажигалкой. Как следователь, Данила рано усвоил – никогда не следует спешить с выводами, делиться ими, если сам ещё сомневаешься. Пусть рухнет всё вокруг, но ты обязан хранить тайну следствия. Теперь такой тайной стала исчезнувшая бумага… Невеликая, но надёжная стратегия не была им выдумана, она покоилась на процессуальной норме уголовного закона: следователь – центральная фигура следствия, ему отвечать, а значит, ему и решать…
И он, умолчав про чудовищную нелепость, происшедшую в избе, увлёкся анализом доказательств, свидетельствующих, по его мнению, об убийстве Топоркова, а не о самостреле. Это ошеломило присутствовавших, знакомых хотя бы поверхностно с обстоятельствами. Запрыгал от негодования и нетерпения на своём стуле Готляр, изменилось и посерело лицо Колосухина, Течулина вскинула глаза на Ковшова и потеплела взглядом, улыбнувшись. В молодости кадровик работала следователем одной из районных прокуратур и, когда вспоминала те времена в кругу сверстников, глаза её загорались таким же необычным задорным огнём, как теперь.
Лишь Игорушкин сохранял спокойствие и всё с большей и большей серьёзностью прислушивался к взволнованным высказываниям Ковшова. Данила чувствовал: прокурор изучает его. Когда он приостановился, чтобы перевести дух и завершить высказанное заключением, Игорушкин коротко поинтересовался Каримовым, потом, будто невзначай, его заинтересовала позиция Боброва и уже совсем в конце – мнение Югорова. В этих коротких вопросах угадывалась великолепная способность улавливать главное. Спустя час, а то и более, когда, устав и наговорившись, Ковшов сбился, сопоставляя противоречия суждений начальника местного КГБ Усыкина, Колосухин попробовал у него что-то спросить, но прокурор области властно остановил его решительным жестом руки:
– Яков Лазаревич!
Готляр вскочил со стула.
– Напрягите Лудонина, пусть отыщет отца Топоркова. Длительность его отсутствия свидетельствует об одном – очень многое знает.
Готляр кивнул.
– Чем объяснить его нежелание сотрудничать с властями? – Повернулся Игорушкин к заму: – Как вы думаете, Виктор Антонович?
Зам дёрнул шеей и тоже впился в Готляра взглядом, будто от того зависела тайна пропавшего потерпевшего.
– Не прийти хоронить единственного сына? – рассуждал Игорушкин. – За этим стоят серьёзные причины…
Его перебил резкий телефонный звонок.
– Николай Петрович! – заглянула в дверь секретарша. – Москва!
– Ну что же, – обвёл всех взглядом прокурор. – Будем заканчивать. Виктор Антонович, расследование дела под ваш личный контроль. Докладывать мне регулярно.
Данила первым оказался у двери, но как он ни торопился, услышал в спину приказ прокурора:
– Клавдия Ефимовна, задержите следователя, пусть зайдёт ко мне попозже…
II
Ещё в приёмной под требовательным покашливанием кадровички Данила застегнул пиджак на все пуговицы, а потом и подтянул галстук. Без того они доставляли неудобства, а тут – в томительном ожидании, да ещё при скоплении начальства!..
Гордость его гардероба, единственное после свадьбы их совместное с Очаровашкой приобретение – летний светлый костюм на фоне тёмно-синих прокурорских мундиров резал глаз очевидной легкомысленностью. Под стать ему был и яркий галстук, хотя и тщательно выбирался из имевшихся двух. Он отдавал вульгарностью при важности солидных и мрачных коридоров. Но чёрной парой чета Ковшовых ещё не разжилась, а в разномастной одежде Очаровашка его не пустила, грозя лечь на пороге. И Данила не успевал стирать пот со лба, отчего молоденькая секретарша то и дело прыскала смешком и опускала голову к печатной машинке.
Когда его наконец пригласили, Ковшов замер у дверей. Снова сковала неведомая сила: Игорушкин, удобно устраиваясь в кресле, разглядывал его, пронизывая жёстким, суровым взглядом. Галстук, совсем обнаглев, сдавил горло так, что минута-другая – и вместо ответственного собеседования могла понадобиться помощь неотложки. Данила рванул галстук и с шумом вдохнул воздух.
– Значит, из Саратовского института? – медленно произнёс прокурор.
– Имени Дмитрия Ивановича Курского! – зачем-то выпалил Данила.
– А стажировался в Ленинской прокуратуре? – коснулся прокурор открытой перед ним папки.
– У Данилова.
– Так-так… У Данилова, говоришь? Важняком он в аппарате работал. Было время.
– У Ивана Степановича.
– А кто же тебя учил так преступников ловить, Данила Павлович?.. – неожиданно по имени и отчеству обратился к нему прокурор и поджал губы.
Ковшов лишь ниже опустил голову, впрочем, она и без того почти упёрлась в грудь подбородком.
– Районные прокуроры?.. Бобров успеть не мог, выходит Фаяз? Он мужик боевой, отчаянный, но ничего подобного и за ним не замечалось. Сколько с ним отработал?
– Почти четыре месяца.
– Не аттестован на звание?
Данила покачал головой.
– Читал про твои подвиги на соревнованиях студентов, – вдруг перевёл разговор на другую тему прокурор и постучал по папке. – Это хорошо, что не забываешь, чему учили в институте.
Данила вздохнул глубже.
– Однако никогда не лезь туда, где место профессионалам. Хорошего мало сделаешь, а авторитет враз потеряешь. За нами во все глаза следят. Многие. Промахов не прощают.
Прокурор вроде бы усмехнулся, будто вспомнил своё, личное, глазами на стул перед собой показал:
– Не беда – на смех подымут, а вот уважения не будет… Особенно у милиции. Для следователя хуже опасности нет. Милиционер, удивительное дело, нуждается в строгости. Ему без прокурора ни-ни. Искушение слишком большое – с милиционера требуется ловить вора, а рамки закона порой инициативу гасят. Вот он и вертится, на нашего брата косится. Это уж те, кто шишки набил и обжёгся, понимает, что без закона себе опасней, поэтому следователь – фигура…
Игорушкин крякнул, поднялся с кресла, вскочил было и Данила, но прокурор ему ладошкой махнул, отошёл к окну, распахнул форточку. За стеклом накрапывал мелкий дождичек.
– Поздняя осень в этом году, – сказал Игорушкин тихо, словно сам с собою разговаривал. – Лето шпарило вовсю, не верилось, что кончится жарища. Теперь не заметишь, как первый снежок упадёт. Никак не привыкну к этому климату. Хотел к вам в район выехать, на месте разобраться, своими глазами взглянуть, но… в Москву опять вызывают…
Данила знал от Федонина и Готляра, что Игорушкин был назначен в область, сменив уже несколько мест. Подумывал возвратиться в родные края к пенсии, однако не получалось, а просить и клянчить у начальства он не умел и не хотел. Каждый отпуск ездил по Волге теплоходом навещать взрослого, уже самостоятельного сына, поговаривали, что мечтал перебраться туда, манили настоящие снежные зимы, леса, в которых будто бы провёл детство. Творившееся за окном, видно, навеяло на него ностальгию.
– День-два – и декабрю заявиться, – буркнул он, поглядывая за стекло, – а тут дождь барабанит. В Нижнем небось уже снег?..
Данила открыл было рот, но сообразил промолчать, вопрос был адресован явно не ему. Игорушкин, забывшись, размышлял о своём – в Нижнем Новгороде проживал его сын, там же учился бегать и внук Колька, недавно народившийся, про которого дед знал из писем.
– Твоя-то – учительница? – вдруг спросил Игорушкин.
– По музыке.
– Бобров работу нашёл?
– Обещал.
– С этим проблем не будет. Учитель музыки в детских садах нужен. На деревне пока это редкость, но распространяется быстро. Теперь с первой получки инструмент ей покупай. На чём играет?
Данилу так и подмывало ответить – в основном на струнах его души, но храбрости не хватило.
– Клавишные.
– Пианино, что ли? Придётся копить. Где поселились?
– Нормально, – усмехнулся Данила и вспомнил порушенную печку. Прошлую ночь спать пришлось, не раздеваясь и собрав всё, чем можно было укрыться. «Чёртов Селёдкин!» – руганул он про себя непутёвого соседа.
– Нормально, это хорошо, – не сводил глаз с Ковшова прокурор, будто дожидаясь продолжения, а, не дождавшись, закончил сам: – Про барак ваш мне известно. Хансултанова давно пробиваем насчёт жилья. Не слышит и местная власть. Но ничего, додолблю его. А задержал я тебя здесь вот по какому вопросу, – и он подпёр щёку рукой. – Хочешь не хочешь, а согласно процессуальным канонам оказался ты по этому уголовному делу потерпевшим.
– Я претензий не имею, – выпалил Данила.
– Кто знает, как ещё всё обернётся? – прервал его Игорушкин. – А процессуальный закон, как и всякий, мы должны соблюдать. Формальность, согласен, но жизнь закона в его форме. Поэтому руководство следствием по делу я передам старшему следователю Федонину. Он человек, конечно, занятой, но время найдёт. Под его так сказать, чутким и постоянным контролем ты будешь заниматься. Нет возражений?