Вячеслав Белоусов – По следу Каина (страница 45)

– Остались ли в живых очевидцы тех событий? – перебил я его.

– Нет, – произнёс он после некоторого раздумья. – Я полагаю, нет. По моим сведениям умерли даже те, кто уже со слов почивших очевидцев делился со мной подробностями тех трагических событий.

– А вами велись записи?

– Зачем? – в его глазах ловились упрёк и даже лёгкая ирония. – У меня ещё достаточно хорошая память. Так, наброски делал.

– Какова была его кончина?

– Вам известно. Его подвергли расстрелу.

– Нас интересуют подробности. На нём был нательный крест, обладающий чудесными силами?

– Ах, вот вы о чём! Эта легенда и вам не даёт покоя?

– Аркадий Ильич, за реликвией охотятся на протяжении всего времени после смерти архиепископа Митрофана. Последние месяцы фарс, если его кто-то и создал искусственно, оборачивается трагедией. Убиты три человека. Есть основания полагать, что будут ещё жертвы.

Видя, что мои слова подействовали на собеседника, я остановился, перевёл дух и как можно спокойнее попросил:

– Если вы не можете забыть те публичные оскорбления, нанесённые газетой, подумайте о…

– Пустое, – оборвал он меня сухо. – Я не в обиде. Да и при чём здесь вы или те невежды! В конце концов есть высший суд. Воздастся каждому в свой судный час, – он перекрестился. – Вас интересует судьба реликвии, подаренной архиепископу Митрофану патриархом Тихоном?

От волнения я быстро кивнул и облизал губы – неужели удача так близка! – меня слегка залихорадило или это был тик нервного свойства, но авторучка задрожала в моих пальцах, и я сцепил их, не сводя глаз со старца.

– Он действительно не снимал тот крест после возвращения из столицы, – Курнецов улыбнулся прежней смущённой и грустной улыбкой. – А когда сия редкость обрела ореол сказочного чуда, сказать трудно. Мне, во всяком случае, неведомо. Патриарх Тихон одаривал бриллиантовым крестом в своё время и архиепископа Фаддея. Видел я тот крест собственными глазами, как вас теперь. Несказанной красоты и великолепной работы. Преподнесён он был владыке Фаддею в специальном футляре с должными почестями, но чудодейственной славы не снискал, как крест, Митрофану подаренный. Может, тот утрачен при трагических обстоятельствах, поэтому и был вознесён до высоких свойств?.. Известна печальная традиция возвеличивать потерянное.

– Выходит, вы ничем не можете нам помочь?

– Вы требуете от меня откровений? Но могу ли я надеяться на то же самое или хотя бы на понимание? Чувствую, вам многое неведомо в той истории. И крест чудодейственный лишь малая толика в том, что смог бы я вам рассказать. Но готовы ли вы это знать?

– Нас интересует истина, Аркадий Ильич. Это прежде всего.

– Истина?.. А что сие есть? Птица ангельская, кою жаждут, а некоторые, ухватив за перо, хвастают, что владеют ею. Это философская категория, милейший, а вообще-то придуманная игрушка. Она у каждого своя. Зависит от того, у кого в руках власть. И тогда не посягнись! А в итоге истина умирает, уступая место лукавству и нужной лжи.

– Аркадий Ильич, поверьте мне, сейчас меньше всего уместны эти головоломки, – слегка постучал я авторучкой по протоколу.

– Хорошо. Я расскажу. Я расскажу вам, что поведали мне те, кого уж нет на этом свете. Надеюсь, вы понимаете, что их судьба исключает возможность любых моих фантазий. А вы делайте выводы.

Смерив меня оценивающим взглядом, он помолчал, потеребил аккуратную седую бородку:

– Я позволю напрячь ваше внимание с тех событий, когда в марте девятнадцатого года Атарбековым были проведены массовые расстрелы рабочих, возмущённых отправкой хлеба в столицу в то время, когда в городе люди умирали от голода и тифа…

Я вскинул глаза на Курнецова, но тот словно и не заметил.

– Бунт был подавлен, но на панихиде по убиенным владыка Митрофан выразил сожаление по поводу пролитой крови невинных.

Авторучка в моей руке замерла, но он меня опередил:

– Давайте сразу договоримся, Данила Павлович. Вы меня не перебиваете. В противном случае я отказываюсь.

Плечи его выпрямились, голова слегка откинулась, в решительном жесте он, не замечая меня, глядел мимо, куда-то вперёд, сквозь стены и своего книжного мирка.

– Я у вас в гостях, Аркадий Ильич, – смутился я его взволнованным видом и, стараясь выбраться из неловкого положения, попробовал отшутиться: – А с гостями ссор затевать не принято.

– Надеюсь, вы искренни.

– Позвольте, но в учебниках и в современной исторической литературе нет ничего подобного…

– Мы попусту тратим время, Данила Павлович. Вы принимаете мои условия?

– Конечно, – поспешил я, совсем смутившись его боевым видом. – Только встречная просьба и у меня. Постарайтесь без эмоций и… личных оценок. Меня интересуют факты и те обстоятельства, которые я обозначил.

– Факты?! – привстал старец, но дрогнул лицом, сдерживая эмоции, покачал головой в раздумье, прищуренным глазом гневно ожёг меня. – А вам известно, что до сих пор останки убиенных архиепископа Митрофана и епископа Леонтия не захоронены с должными христианскими почестями?

Что я мог ответить? Конечно, я допрашивал его. Я делал записи тут же в протоколе, разложенном на портфеле. И конечно, я мог возразить, что вопросы положено задавать мне, а ему отвечать. Но язык мой, что называется, не поворачивался, допрос превратился в доверительную беседу, и я чувствовал, как искренне проникся собеседник. Но и это было только половина всей правды. Вторая и, может быть, более важная заключалась в том, что с некоторых пор я начал догадываться кое о чём. Эти догадки грызли мою душу, а слова старца подливали в огонь прямо-таки кипящее масло новых сомнений.

– Неужели вашим государевым органам и сия истина неведома? – не скрывая удивления, впился в меня пронзительным взглядом старец, и мне угадывались в нём горечь и даже страх. – Глубоко же в своем грехе погрязли особи, рядившиеся в одежды смиренных агнец.

– Что вам известно, Аркадий Ильич? – повторил я, стараясь его успокоить. – Вы остановились на кресте, подаренном патриархом Тихоном архиепископу Митрофану.

– Ключарь Успенского собор Дмитрий Стефановский, мир его праху, рассказывал мне по строжайшему секрету историю, – произнеся это, старец смолк, задумался, будто собираясь с духом. – Но смею сам сомневаться, поэтому не решаюсь распространяться на сей счёт.

– Говорите, – не стерпел я. – Все версии ценны.

– Версии?.. Ну слушайте. В последний час перед изгнанием из Кремля, когда над владыкой Митрофаном по-настоящему сгустились тучи и друзья стали молить его о побеге из города, он попросил всех удалиться, а оставшись со Стефановским, которому доверял как себе, проследовал с ним в нижний храм кафедрального собора будто бы для того, чтобы под алтарём в земле схоронить свои драгоценности. Поступил ли он так и с подарком патриарха неизвестно, в последние минуты отец Дмитрий укрыл глаза, соблюдая почтение, а после ни панагии, ни других драгоценностей ему уж видеть на архиепископе не приходилось.

– А крест тот?

– Он мог спрятать его на груди под одеждами.

– Но что же потом?

– Крест могли сорвать нечестивцы при расстреле.

– Исключается, – едва не заскрежетал я зубами. – Расстрел и тогда осуществлялся хотя и во дворе тюрьмы, но с приглашением врача, властей. Инквизиция и та своих врагов сжигала принародно. Эта мера чрезвычайная, но публичная. Сам Атарбеков на городском собрании большевиков по приказу Кирова тут же объявил во всеуслышание о расстреле, и газета «Коммунист» опубликовала…

Он не дал мне договорить, медленно поднялся на ноги, видно было, что не вовремя у него схватило спину, он даже губы сжал, гася боль, а лицо заострилось и глаза сверкали:

– В тюрьму мученика не помещали.

– Как?

– После ночного ареста его привезли в дом купца Степанова, где размещалась губчека. Там же вскоре оказался и епископ Леонтий. Неслучайно Атарбекову понадобились оба вождя: архиепископ главенствовал у православных, Леонтий – в стане раскольников. В итоге оба оказались в клетке. Здесь, в грязных складских подвалах, их мучили, решая участь. За несчастных ходатайствовал сам Мина Аристов, геройский командир славной Железной гвардии, и Атарбеков принял просителей. Но коварен был его ужасный замысел и беспощаден от начала до конца: достойного человека решил он облечь на позор, объявил заговорщиком и тайным отравителем. Разве более чудовищного и нелепого можно умыслить?!

– Откуда вам известно такое? – вскочил я с кресла.

– В ночь перед собранием большевиков, кое вы упоминали, в камеру ввалился комендант Волков, выволок обоих арестантов во двор, где от пуль чекистов они приняли смерть.

– Кто это видел?

– И весь следующий день их тела валялись как падаль в груде расстрелянных, – старец бледный, но неестественно спокойный, не слышал моих слов, он словно пребывал в другом мире и разговаривал совсем не со мной и не говорил, а молил кому-то неведомому, всесильному жаловался. – Их были десятки!.. И вздымались они кровавой горой к небесам!.. Об этих отравителях и славословил с трибуны Киров.

Похоже, старец был в трансе, ни кровинки в лице, ни движений; он смолк, обессилев.

– С чьих слов придумано всё это?

– С чьих слов? – словно эхо повторил он. – Я же вас предупреждал, в живых никого не осталось. Но дождёмся мы высшего суда, и тогда выйдут они все, а первым Ванюша Пупов, каждое утро носивший передачки арестованным. И скажет он, как конвоир подвёл его к окошку складского двора, и узрел он повозку, накрытую рогожей, с босыми синими ногами… А потом учинят допрос караульному Терехову, который расскажет, как ночью выволок комендант Волков сонного мученика Митрофана во двор, где с револьвером поджидал Атарбеков… И множество очевидцев пройдёт перед тем великим судом от следователей до палачей, от священников до простых смертных, и не осмелится слукавить ни один.