Вячеслав Белоусов – По следу Каина (страница 47)

– Что всё-таки случилось? – не подымал головы Семёнов; наладив отношения, он уже подумывал, как бы отпросить Татьяну у заведующего кафе и несколько часов провести вместе.

– Тот, малец шкодливый, заскакивал. Не забыл?

– Кто?

– Пива ему опять захотелось. Фарук, конечно, справился бы и сам. Но надоел. Хотели милицию вызвать, а он удрал.

– Погоди, погоди! – даже привстал Семёнов, не веря своему счастью, и сок пролил, дёрнувшись рукой. – Тот мальчишка?

– Он, – заволновалась и Татьяна. – А почему тебя это так удивляет? Он тебе интересен?

– Интересен? – уставился на неё Семёнов и судорожно огляделся. – Телефон у вас есть?

– Он преступник?

– Я многое бы отдал, чтобы увидеть его ещё раз.

– Убийца?

– Не знаю… Есть телефон?

– У заведующего. Но, кажется, ещё не подключен… после ремонта у нас…

– С кем он был?

– Один, – пожала она плечами, а вслед за ней побелела лицом и подружка.

– Он живёт где-то рядом?

– Да откуда мне знать!

– Ах, батюшки! – схватилась обеими руками за спинку стула толстушка. – Он вор. По морде было видно.

– Мне больно, – тихо сказала Татьяна, и Семёнов только теперь заметил, что сжимает её ладонь. – А кто он, Слава? – ещё тише спросила она.

– Это не главное.

– А что?

– Долго рассказывать, – поджал он губы и соображал, как быть. – Тебе что-нибудь известно о нём?

– Нет.

– Тогда зачем тебе знать?..

– Я его видела недавно.

– Видела? Где?

Она лишь испуганно кивнула головой:

– Когда на работу шла утром. В скверике на лавочке высиживал с таким же… хулиганом. Только тот взрослый мужчина. Маленький, противный и пухлый. Вроде колобка кругленький.

– С бельмом?

– Да. Без глаза.

– Слушай, Таня, – забывшись, он опять сжал ей руку так, что она вскрикнула. – Мне срочно надо позвонить в райотдел. Где тут поблизости телефон? Это очень важно.

Глава XIV

В дверях КГБ дежурный, поизучав моё удостоверение, приложил руку к козырьку фуражки и отсалютовал:

– Товарищ прокурор следственного отдела, вас дожидается старший советник юстиции Федонин в семьсот пятнадцатой комнате. Подождите, вас проводит солдат.

Я уже раскрыл было рот, чтобы удивиться, но вовремя прочувствовал ситуацию и только хмыкнул: непохож был бы на себя старый лис, высиживай он сейчас в своём кабинете и пяля глаза на надоевшего Змейкина, слюнявившего палец и переворачивавшего очередной лист десятого или одиннадцатого тома ненаглядного уголовного дела. Усадил небось за стол того же Толупанчика, подвернувшегося под руку, наобещал с три короба, а сам раньше меня сюда примчался.

Солдат, молодой, длинный и лопоухий, не спеша и не совсем уверенно вёл меня нескончаемыми безлюдными коридорами и узкими лестницами не с парадного, знакомого мне хода, а каким-то второстепенным путём, где урны для курения попадались чаще, чем встречный народ этой тихонькой с виду конторы. Иногда чуть припахивало туалетами, а на втором или третьем этаже мы прошествовали по пустующему огромному спортивному залу с гимнастическими снарядами, волейбольной площадкой, футбольными воротами и неубранными оранжевыми матами.

– У вас не ремонт случайно? – поинтересовался я в спину проводника.

Тот не ответил и не обернулся.

– Народ на передовой линии. Трудится с переменным успехом.

От кого я ждал ответа? Китайская стена оказалась бы разговорчивей.

«Дисциплина, – невольно зауважал я молчаливого спутника, косясь на решётки в окошках. – Боятся стёкла мячом расколотить или замуровались от внешнего противника?»

А солдат сохранял немоту, словно язык проглотил. И спина сутулая ничем его не выдавала, слышал ли он мои недовольные разглагольствования или тут же, не задумываясь, проглатывал, и шаг его был тот же, ленивый и по-верблюжьи размеренный. Я вспомнил известную нашу поговорку: «Солдат спит – служба идёт», проникся нехитрой её философской мудростью и тоже смолк, начиная уставать от скучного однообразия, пустоты и мёртвой тишины в этом огромном помещении. Наши шаги гулко отдавались в зале, отражаясь где-то над головой, ухая под самым потолком. Одна серая стена всё же повеселила транспарантом: большими красными буквами он убеждал: «Коммунизм – наша цель и задача». У выхода из зала под этим транспарантом встретилась или поджидала пожилая женщина с серым невыразительным лицом в синем халате с ведром и шваброй. Заметив нас, она опустила голову, когда мы поравнялись, тихо отвернулась в сторону. Мне вспомнился «Белый лебедь», в следственном изоляторе, там конвоиры командовали заключённым, когда в коридоре попадался встречный: «Стой! Отвернись к стене!» Здесь это было проделано без команды, автоматически. «Есть кто живой?! – захотелось мне заорать во всю глотку. – Эй, люди!» Но солдат замер, распахнул незаметную дверку:

– Проходите.

В низеньком без окон кабинетике, где едва хватало места одному, Федонин заседал за низеньким столиком, на котором с трудом умещалось только раскрытое тёмно-коричневое дело. С порога в нос ударил дурной запах. Я даже застыл на несколько секунд, озираясь и стараясь понять, кто осмелился здесь травить нашего старшего следователя. Такой запах исходит от дохлятины где-нибудь в затхлой подворотне.

– Привыкай, – поднял на меня глаза Федонин. – Это тебе не улица, где свобода и ветерок.

Не успев зажать нос, я зашёлся в тяжёлом чихе.

– Осторожно! – прикрыл листы дела Федонин, отгородившись локтем. – Они и так на ладан дышат. Меня уже предупреждали, чтобы внимательней с делом. Ты платочком, платочком прикройся!

– За что же вас сюда засадили? – первое, что удалось сказать мне после того, как я немножко отчихался и пришёл в себя. – Здесь без респиратора нельзя. Подумайте о своём здоровье.

– Говорил уже, – махнул он ладошкой. – Это у них архивная комната. Других нет. Да ей и не пользуются особенно. Смотри! Вот! – Он взял скомканный лист бумаги, весь замшелый и почерневший от пыли, поводил перед моими глазами, поискал место, куда б его выбросить и, не найдя, бросил под ноги. – Стол вместе с хранителем этой древности только что протирали. Гости здесь редкие, реабилитация пятидесятых закончилась, вот и всё.

– Вас аллергия ещё не прихватила? – поморщился я, вытаскивая платок и зажимая нос. – На заводах с вредными условиями молоко дают. Долго здесь не выдержим.

– Что аллергия? – грустно повёл он глаза от архивного дела. – Аллергия – штука заморская. С ней мы как-нибудь справимся. Вот от собственной заразы бы не подохнуть раньше времени.

– Вы про что, Павел Никифорович? – Я не совсем догадывался.

Он как-то хмуро покосился по стенам, в углы верхние глаза поднял.

– Вентиляцию ищете?

Он только крякнул сердито:

– Ты ватой, гляжу, не запасся? Возьми вот, – протянул он мне надорванный пакет с медицинской ватой. – Аптечку захватил. Как знал. Упаковывай нос, боец. Без этого средства расшугаешь мне все страницы своим чихом. Он у тебя какой-то особый. Сметает всё. По молодости, наверное.

– От неё, – хмыкнул я.

– И рот особенно не открывай. Бациллы они не только заскакивают, но и вылетают. Материалы у нас деликатные, – продолжал он колдовать над листами дела и мне подмигнул. – Они ни движений резких, ни шума особого не переносят. Присаживайся рядом. Я тебе стульчик дополнительный выпросил, – он кивнул на квадратный тяжёлый стул у стенки. – Двигай, двигай его, не бойся. Не привинченный.

– А я думал…

– Как в тюрьме?

Я опустил глаза.

– Зря ты так… о нашем советском учреждении, – он оборвал фразу. – Ладно. Потом поговорим, а я дело пока почитаю вслух. Почерк вроде ничего, разборчивый. Где непонятный, теперь вместе разберём.

– Вас моя встреча с богословом Курнецовым не интересует? – всё же напомнил я ему. – Вы, кстати, как здесь оказались? А Змейкин где?

– Ну вот. Я ж говорил, многим интересуешься… Насчёт Змейкина не беспокойся. Я его пристроил. И портфельчик свой особенно не открывай. Записывать ничего не придётся. Нам поторапливаться надо, я только листика два-три сумел одолеть. Так что поспешим, не позже восьми надо очистить помещение.

Я глаза вытаращил и рот уже было открыл – чего это он мне все подробности да так спешно, словно опасается, что пришлют ещё кого-нибудь со мной инструктаж проводить, но он рукой на стул ткнул и глазками вдобавок повёл строго – кончай, мол, балаган!

Я всё ж не удержался, портфель на коленях пристроил и блокнотик выцарапал на всякий случай.