Вук Задунайский – Проект «Толлензе». Проклятие эрбинов (страница 2)

В конце второго тысячелетия до нашей эры в мире происходило много интересного. В Египте царствовал фараон Рамзес II. Правитель хеттов Муваталли II нанес египтянам поражение в битве при Кадеше – однако, это не помешало Рамзесу объявить о своей великой победе. Ассирийский царь Нинурта захватил Вавилон, а потом вторгся в Элам. В Китае в это время благоденствовало первое из известных здесь государств – Шан. Уже случилось легендарное извержение вулкана на острове Тир, погубившее Минойскую цивилизацию. Скоро должна была начаться воспетая Гомером Троянская война. Средиземноморский регион и Ближний Восток находились на пороге так называемой катастрофы бронзового века.

Но все эти египетские пирамиды, месопотамские зиккураты и кносские дворцы были изучены, можно сказать, вылизаны археологами вдоль и поперек. А вот про битву при Толлензе, как и о ее участниках, причинах и результатах, не было известно решительно ничего. Мелкая немецкая речушка долго прятались в глубине веков от пытливого взора ученых и совершенно не собирались оттуда выходить. Так бы всё это и осталось при традиционных методах исследований, но когда широкое внедрение получил инструментарий исторического эксперимента, появился уникальный шанс.

Проблема была в затратности такого рода проектов. Наука-наукой, а фонды не резиновые, потому одновременно в разработке находилось не более пяти крупных проектов в год. Очередь стояла – на несколько лет вперед. Решение принималось ученым советом Института, и каждый раз, готовя обоснование, приходилось из кожи вон лезть, пытаясь доказать, что прояснение путей миграций скифов куда важнее для науки, чем подсунутый европейским отделением проект по изучению этрусков. При выборе тематик исследований важную роль играли разные факторы, вплоть до аргументов типа «но желательно в июле и желательно в Крыму». Поэтому, представляя ученому совету свой макет-проект по изучению битвы на реке Толлензе, Андрей Сергеевич не испытывал особых иллюзий относительно его перспектив. Советом обсуждались куда более интересные, на взгляд обывателя, проекты типа наблюдения за уже упомянутой катастрофой Минойской цивилизации или прояснения обстоятельств призвания на Русь варягов. Но ученый совет, а как потом узнал Андрей Сергеевич – и само Министерство, и его кураторы со Старой площади – приняли другое, можно сказать, политическое решение: включить проект «Толлензе» в план работы Института на очередной год.

Так Андрей Сергеевич Ковальчук попал в ближний круг кнеза рарогов Бодрича под видом ковача, то есть плавильщика бронзы, звался он теперь Мечеслав, и работа его уже начала приносить вполне пристойные на вкус и цвет научные плоды.

* * *

Наутро погода испортилась. От былого праздника не осталось и следа. Ветер гнал по небу серые тучи, накрапывал дождь. Люди убирали остатки пиршества, тушили кострища, прикапывали ямины, но никто не расходился. Общий сбор назначен был на полдень, на том же лугу, где еще совсем недавно гриди состязались в воинском мастерстве. Но всё так же гордо возвышался шест с щитом, на котором из бычьей кожи пошит был рарог – знак кнеза Бодрича. Воскурили жрецы Сварожичу трав лесных, принесли ему в жертву козленка полугодовалого – и началось действо.

Встали в круг все званные из разных племен да родов. И каждого из них лично приветствовал кнез, каждый был ему дорог на пороге грядущих событий. И Велимир, посланец древан, был среди них. Когда же церемонии закончились, вышел кнез в центр круга и молвил зычным голосом:

– Живы буди, люди славные!

Дружные крики одобрения встретили его слова. Когда стихли они, продолжил кнез:

– Не для радости собрал я вас ныне, но для ноши тяжкой. Эрбины, это про́клятое племя, вторглись в земли древан, братьев наших. Их земли – наши земли! Их кровь – наша кровь! Варги подлые грабят и убивают, жгут детей наших в пещах огненных, гонят нас с домов наших. Не можно то терпеть. Призываю ныне всех славных людей вернуться к племенам да родам своим, дабы поднять их на битву с варгами, отродьем Чернобожьим. Я, Бодрич, кнез рарогов, призываю вас на битву!

Снова возгласы одобрения раздались в ответ на слова его. Кнез пользовался всеобщим уважением, он слегка осадил крики рукой:

– При отце моем, Добромысле, тихо сидели чернобожники, не смели они ходить в земли наши. А всё потому, что во времена отца моего отца, Гардомира, выгнали проклятых за Лабу, многие из них остались в земле нашей на веки вечные, без погребения. С тех пор жили мы в мире, и всем всего хватало по берегам Белой реки. Но эрбины нарушили наш вековой уговор и снова явились к нам. Мы найдем, чем ответить! Они пришли, чтобы жечь и убивать – мы же убьем и пожжем их самих, как это было при отце моего отца!

Последние слова кнеза: «Наши деяния в правде Сварожьей! Варги будут биты! Мы победим!» – потонули в одобрительных воплях и грозном звоне оружия. Мечеславу эти слова удивительным образом напомнили что-то давно и хорошо знакомое, то ли виденное в фильмах, то ли описанное в книгах.

На лугу тем временем всё пришло в движение. Кнез сел на подведенного ему белого коня и, в сопровожении гридей, отбыл в направлении стольного гарда своего, называемого Зверин, на берегах одноименного же озера. Озе́рами тут, кстати, называли и моря тоже (езеро – зее – sea), так что надо было еще не перепутать.

Вослед отъехавшему кнезу тронулись и другие племена и роды со своими предводителями. Луг превратился в настоящий табор – ржали кони, разъезжались телеги на тяжелых деревянных колесах, шли люди с мешками скарба. И в этом не было ничего нового – когда-то давно, еще до того, как арьи, предки славных людей, осели в восточноевропейских лесах, они кочевали по просторам Евразии, и сила их была не только в бронзовых топорах, но еще в конях и колесницах. А секвенирование генома тех же скифов дало ответ на давно мучивший науку и казавшийся неразрешимым вопрос – кто они такие? Так вот, скифы оказались своими, гаплогруппа R1a, так-то.

* * *

Не сказать, чтобы всё это стало неожиданностью для вождей племен славных людей. О том, кто такие эрбины и что у них за повадки, тот же кнез знал предостаточно – и от отца своего, и от отца своего отца, и от боляр да воинов бывалых. Про ворожью сущность этого зловредного племени славные люди ведали уже много поколений, с самой первой встречи. Когда это случилось впервые, науке было неизвестно. Существовали вполне обоснованные версии о том, что встречались они еще в кочевое время, где-то в поволжских степях в седьмом тысячелетии до нашей эры, в лице ямников, абашевцев (предков эрбинов) и шнуровиков, фатьяновцев (предки арьев). Есть мнение, что следы этой встречи прочно впечатались даже в мифологию – асы против ванов. Но это неточно.

Мечеслав, то есть, конечно, Андрей Сергевич, не имел привычки переносить гуманистические идеалы второй половины двадцать первого века на прежние эпохи, это было по меньшей мере наивно. С точки зрения современных людей всё, что он видел в рамках своих экспериментальных исторических штудий, было дикостью и варварством от начала и до конца. Но, живя в тринадцатом веке до нашей эры, смотря в глаза этим людям, деля с ними краюху хлеба и кусок вяленого мяса, труды и отдых, горе и радость, Мечеслав не мог не признать – угол зрения менялся, и проявлялись детали, не видимые из будущего.

Эрбины вели себя совсем не так, как жившие в здешних лесах предки славян. Финно-угорские племена, гаплогруппа N, жившие по-соседству на берегах Балтики, тоже так себя не вели. Да что там угры – даже степняки, жившие в Пуште далеко на полудне, на берегах Голубой реки, которую тогда еще не называли Данубисом, такого не вытворяли, хотя были способны на многое.

Кнез не зря поминал времена своего деда. Тогда эрбины пришли из-за Лабы ночью и напали на племя моречан, что жили в лесах на месте впадения Спревы в Белую реку. То, что дальше творилось в землях моречан, не поддается описанию. Конечно, и славные люди, и их соседи носили оружие не для красоты и обнажали его не только на ристалищах, чтобы порадовать богов и глядящих с небес предков. Были и битвы за угодья, и набеги за добычей ватаг лихих удальцов, искавших себе чести, а кнезу славы, и кровная месть, и умыкание невест из чужих родов, и взятые в бою пленники. Горели гарды и селения, лилась кровь, жены рыдали над павшими мужьями, а матери – над сыновьями. Однако же воевали, чтя правду богов, щадя безоружных, понимая, что после с этими самыми соседями будут торговать, поднимать чаши на пирах и родниться. Так поступали все – арьи, угры, тюрки, кавказоиды и даже кроманоидные расы Европы. Но не эрбины. Эрбины же, начав войну, не давали пощады никому, пуская всех под нож: мужчин, женщин, детей, стариков… Притом к убийству они подходили с выдумкой: то резали своих жертв ножами и рубили топорами на куски, то сжигали, садили на колья, глумились над еще не остывшими телами… Мечеславу и тут показалось, что он это уже где-то видел, но сейчас было не до компаративистики.

Люди бронзового века не были мальчиками из церковного хора. Они просто выживали, как могли. В примитивных обществах повсеместно отмечался среднестатистический уровень жестокости, и она часто была оправданной – в тех условиях, разумеется. Те же арьи под предводительством своих вождей так разбирали на запчасти вторгавшихся к ним чужаков, что любо-дорого посмотреть! Но различие всё-таки было. Женщин и детей неприятеля не принято было убивать – разве что они погибали случайно или сами восходили на погребальные костры. Женщин и детей вообще незачем было убивать, это противоречило логике древних обществ. Женщины прекрасно вписывались в примитивную социальную структуру, они могли стать наложницами и даже женами, приносить пользу и рожать детей – полноценных членов родового союза – работать в поле и по дому. И дети врагов тоже не пропадали: мальчики подрастали и могли работать, а девочки – смотри пункт один.