Всеволод Выголов – Памятники русской архитектуры и монументального зодчества (страница 3)
Еще более четко та же закономерность прослеживается и на памятниках византийского сереброделия, начиная от лимбургской ставротеки константинопольской работы 964—965 гг. с прекрасным изображением процветшего креста и кончая более поздними произведениями конца XI или начала XII в. (реликварий из Гос. Эрмитажа, латеранский реликварий, складень из Шемокмеди и ставротека из Гос. Эрмитажа)[30]. Воспроизведенные на них процветшие кресты обнаруживают те же характерные изменения, что и кресты на вратах. Они также схематизируются и упрощаются, приобретая все более орнаментальный характер: поверхность крестов обильно украшается, аканфовые листья геометризуются, ступени исчезают, концы расширяются, и на них появляются «слезки» и розетки (внизу), из которых произрастают стебли. Наконец, можно отметить еще одну тенденцию — стремление к максимальному заполнению поля, в которое вписывается процветший крест. Естественно, в отличие от изображений на серебряных изделиях, на вратах они выглядят более монументально и обобщенно, в них значительно более важную роль играет силуэт, контур, но общие тенденции прослеживаются довольно отчетливо.
Рассматривая в связи с этой эволюцией процветшие кресты «корсунских» врат новгородского Софийского собора — крупные, вырезанные по трафарету из довольно толстых пластин, внушительные по своим размерам,— можно отметить их обобщенные характер, лаконизм и даже свойственную им определенную схематичность. Они заполняют все свободное пространство филенки, на их чуть расширяющихся перекладинах также видны схематизированные «слезки», а обычная цветочная розетка, помещаемая внизу, превратилась в круглую накладку (шляпка гвоздя).
Единственная близкая им аналогия в византийском искусстве — резной крест в одном клейме римских врат Сан Паоло фуори ле мура 1070 г. Шестиконечный процветший крест изображен с высоко поднятыми процветшими перекладинами с двойным изгибом округло закрученных S-образных завитков, внутри которых помещены трехлепестковые цветы. Сам крест с кружками и «слезками» на концах пышно разгравирован различными резными узорами. Сверху, на пластине, по сторонам верхней ветви креста помещены резные хризмы IC ХС. Любопытно, что все остальные 53 клейма римских врат украшены праздничными сценами либо иллюстрирующими жизнь и деяния апостола Павла и исполнены в технике инкрустации. Других близких аналогий новгородским крестам нет ни в византийском среброделии, ни в изображении на византийских бронзовых дверях XI—XII вв.[31] Они как бы фиксируют тот этап, который прошла в своем развитии византийская орнаментика от XI к XII в. (от живых пластичных, полнокровных, сочных «реальных» форм к более стилизованным и орнаментализированным).
Изображения на «корсунских» вратах обладают еще одной особенностью — обрамлением в виде арки, опирающейся на рельефные витые колонки. Такой прием оформления крестов на вратах раннего времени встретился нам лишь однажды. Подобным образом были украшены две филенки одной из упомянутых дверей VII в. Софии Константинопольской. Правда, в отличие от «корсунских» врат, довольно мощные, с хорошо профилированной базой и простой капителью колонки константинопольской двери, отделяя изображение креста от полос обвязки, подчеркивают его крупные, четкие формы. Полосам-обкладкам, украшенным овалами (имитация драгоценных камней), в декоре константинопольских врат отведена второстепенная роль, поскольку главенствующее положение приобрели крупные, вытянутые по вертикали простые четырехконечные кресты. Резные изображения крестов под арками, опирающимися на колонны, с VII в. по XII в. единичны, так, например, декорированы верхние пластины дверей св. Климента (1080—1112 гг.) из собора Сан Марко. Простые восьмиконечные непроцветшие кресты снабжены ступенчатым подножием, а колонны и арки украшены резными узорами[32].
Впоследствии под арками, опирающимися на рельефные либо орнаментально трактованные колонны, стали помещать различные, чаще всего фронтально расположенные фигуры святых. Именно так изображены различные святые на церковных дверях в Риме, Амальфи, Атрани, Салерно, а также на дверях св. Климента из собора Сан Марко[33]. С XI по XII в. этот прием оформления получил широкое распространение. Подобным образом стали декорироваться многие пластины врат, а также произведения прикладного искусства и каменные рельефы. Под такими же арками на колонках размещены Христос на окладе Евангелия, датируемого разными исследователями X и XI вв.[34], музыканты и воины на чаше XII в. бывшего собрания Базилевского[35], императрица Ирина, венецианский дож, царь Соломон, св. Даниил и другие на больших эмалевых пластинах из Pala d’Oro, 1102—1108 гг.[36], а также Петр и Павел на мраморных рельефах XII в., происходящих из чепинской крепости в Болгарии[37].
На русской почве изображения подобного типа едва ли не впервые появились на известных серебряных окладах XII в. новгородских икон «Петр и Павел» и «Богоматерь Корсунская»
Таким образом, весь комплекс приведенных аналогий говорит о том, что новгородские «корсунские» врата с их развитыми процветшими крестами не могли быть созданы ранее рубежа XI—XII вв. либо начала XII в. Чтобы уточнить эту дату, стоит более подробно разобрать и такие детали украшения дверей, как львиные маски и восьмилепестковые розетты (шляпки гвоздей), а главное — попытаться решить вопрос о месте изготовления всего памятника.
Ручки врат в виде литых, разгравированных львиных масок с кольцами в зубах восходят к аналогичным деталям, украшающим как перечисленные византийские, так и западноевропейские двери того же времени.
Для новгородских масок, несмотря на высокое качество изготовления, четкий ясный рисунок, скульптурность лепки и пластичную проработку деталей, все же характерны определенная наивность и простоватость решения. Преувеличенная передняя часть морды с маленькими горизонтально прорезанными щелочками-ноздрями и характерно вздернутым носом придают львиной маске облик какого-то фантастического животного, чему в немалой степени способствуют маленькие округлые уши и узкая пасть с мелкими острыми зубами, а также раскосость обработанных резцом глаз и некоторая «уплощенность» самой личины. И хотя почти все средневековые львиные маски, в том числе и те, что украшают византийские и западноевропейские двери, обнаруживают весьма отдаленное сходство с «реальными» львами, тем не менее новгородские накладные рукояти существенно отличаются как от византийских, так и западноевропейских более орнаментализованных и стилизованных образцов.
Западноевропейские художники подчеркивали пасть животного, оскал крупных больших зубов, пытаясь всячески придать устрашающий вид облику льва[39]. Византийские мастера интерпретировали львиные маски более сдержанно, но те и другие придавали большое значение гриве, завитки которой, то ниспадающие в хаотическом беспорядке, то выдержанные в четкой схеме, содействовали ощущению сходства с львиными головами. Новгородские безгривые маски, обнаруживающие сходства с личинами гнезнинских врат XII в.[40], представляют, таким образом, индивидуальную, отличительную особенность корсунских врат. Они, вероятно, положили начало традиции украшения русских, новгородских дверей личинами, лишенными грив, ибо подобные маски-рукоятки украшают васильевские «золоченые» двери 1336 г. и тверские врата XIV в. из Покровского собора г. Александрова.
Восьмилепестковые плоские и рельефные розетты как элемент украшения широко известны в византийском искусстве. Они почти обязательная принадлежность декора так называемых розеточных ларцев слоновой кости X—XII вв.[41], служивших источником вдохновения не одного поколения мастеров как в Восточной, так и Западной Европе. В сильно упрощенном варианте, едва ли не сводясь к простым круглым формам, такие розетты изредка венчали кованые гвозди, крепившие к деревянной основе бронзовые пластины византийских врат. Однако наиболее развитые и усложненные формы розетты-гвозди обретают на дверях западноевропейского происхождения XI—XII вв.[42], отдаленно еще связанных с Византией, а также на различных изделиях прикладного искусства Западной Европы XII— XVI вв.[43] Среди них наиболее близкую аналогию новгородским репьям-гвоздям представляют рельефные девятилепестковые розетты, в которые превращены шляпки гвоздей, декорирующих монреальские двери, созданные пизанским мастером в 1186 г., и двери собора Сан Марко[44]. Эти последние большинство исследователей относят к работе местных мастеров и датируют их от первой половины XII до рубежа XII—XIII вв.[45] Украшенные изображениями различных святых, иконографически восходящих к византийским прототипам, они относятся, как отмечают некоторые исследователи, к романскому времени (иконография изображений византийская, типология — романская)[46].
Вероятно, мастера «корсунских» врат ориентировались не на какой-то конкретный памятник «архаического» типа, а скорее всего опирались на многообразные традиции византийского константинопольского искусства, используя при этом в своем творчестве различные источники, вплоть до произведений романского времени.