Всеволод Советский – Аспирант. Москва. 90-е (страница 4)

Так было тогда. Но и здесь, в этом времени все было ровно так же! На тех же местах. Вот она, карта Москвы, порядком замусоленная, со множеством пометок и прочерченных маршрутов… А вот и календарь!

Миг — и я рядом с ним. Все точно! 1995 год. Последний обведенный день — 5 октября. Значит, сегодня 6 октября. Пятница. Мне двадцать пять лет, я аспирант Государственной академии управления имени С. Орджоникидзе.

Данная информация не то, чтобы ошарашила меня — но с полминуты, наверное, я оцепенело смотрел в осенний моросящий дождь.

Небо сплошь затянуло низкой облачностью, по холодному стеклу косо тянулись прозрачные струйки. И вид из окна шестого этажа — все тот же самый, юго-восточная окраина столицы. Слева — многоэтажки Рязанского проспекта, прямо — спорткомплекс нашей академии. Стадион в неважном, мягко говоря, состоянии плюс приземистое здание спортзала. Правее — лесонасаждения вдоль Таганско-Краснопресненской линии метрополитена, здесь выходящей на поверхность и идущей бок о бок с железнодорожным полотном. Конечная станция «Выхино», бывшая «Ждановская» — она не подземная, открытая платформа с навесом над головами пассажиров. Из моего окна ее не видать, да и саму линию почти не видно из-за зарослей, пусть и облетевших. Зато не умолкает характерный вой разгоняющихся или тормозящих составов метро… Ну да, вот уже слышу, как пронзительно он разрезает постоянный ровный гул мегаполиса.

Я глянул на часы на левой руке: четверть пятого. Совсем не поздно, но из-за непогоды точно сумерки. Слышно, как легонько шуршат дождинки по стеклу. Тихо. Наверное, в блоке я один. Будь не так, давно бы я услышал голоса, смех, хлопанье дверей, всякую прочую возню…

Наше общежитие было устроено по так называемой блочной системе. Шестнадцать этажей. По центру — лифтовая башня с двумя шахтами для пассажирско-грузовых кабин, вполне больших, способных перемещать порядка десяти-двенадцати человек. На каждом этаже от лифтового холла к жилым помещениям ведет небольшая остекленная галерея, Т-образно упираясь в жилые коридоры — влево и вправо. В сущности, это так называемая «малосемейка»: где за каждой дверью «блок», проще говоря, маленькая квартира без кухни. Крохотная прихожая, ванная, туалет, и две комнаты, одна побольше, другая поменьше, неофициально именуемые «двушка» и «трешка». Ну, понятно, что они были рассчитаны на проживание соответственно двух и трех человек. Примерно десять и пятнадцать квадратных метров. Однако опытные аспиранты второго и третьего года обучения, своего рода аналоги армейских «дедов», ухитрялись добиваться того, что жили по одному в комнате. То бишь, формально там были прописаны коллеги — на аспирантском сленге «мертвяки» — которые реально они жили где-то своей жизнью, снимали квартиры… Иные женились на москвичках, были и те, кто забросил учебу, найдя нечто более привлекательное. При этом продолжали числиться в общежитии, обеспечивая постояльцам комфортную жилплощадь.

Вот и я в «двушке» блока № 604 проживал один. В «трешке» у меня соседи менялись, но я умел со всеми найти общий язык. Кто там сейчас?.. Ну, поживем-увидим.

Тут мне пришло в голову, что здесь, в этой, так сказать, ветке времени, не все может полностью совпадать с первым моим опытом. В основе да, а в деталях могут быть расхождения… Мысль показалась здравой, хоть и чисто умозрительной. Ну, а средство сделать умозрение правдой или неправдой какое?.. Правильно, одно-единственное: наглядная проверка. Эксперимент.

Пока я размышлял об этом, желудок ущемился чувством голода. Продукты у меня хранились в особой тумбочке… ага, вот и она! Все четко. А в прихожей должен стоять ветхий холодильник «Полюс», который, тем не менее холодил и морозил исправно. Я бы даже сказал — люто. Советская техника изготавливалась с каким-то невменяемым запасом прочности.

В тумбочке обнаружились два полиэтиленовых пакета с гречневой и пшенной крупой, пачка соли, пачка соды. Так. Скучновато… Я сунулся в платяной шкаф. На месте! Старая знакомая: светло-серая демисезонная куртка с легким утеплением. В Москве с ее метрополитеном она вполне могла служить и зимней. Напялил нижнюю рубашку, свитер потолще — и все пучком.

Прошерстив карманы, я обнаружил в них разнокалиберные купюры и монеты образца 1993 года — от довольно солидных ассигнаций достоинством 10 000 и 50 000 рублей до жалких розовых и голубых «фантиков» номиналом 200 и 100 рублей. Среди монет затесалась пара прозрачных пластмассовых жетонов метро зеленовато-желтого оттенка. Про эти штуковины я и забыть успел, ну вот они и тут как тут. Ага! Посчитаем.

Цены и деньги 90-х годов со скрипом воскресали в памяти. Миллионы, миллиарды (они же «лимоны» и «арбузы»)… Ну, вроде бы нормально, на неделю скромного житья-бытья хватит. И даже пивком себя можно побаловать. И даже стограммовыми стаканчиками с водкой, запечатанными фольгой — в просторечии «русский йогурт». Или «папин йогурт», кому что остроумнее кажется.

Голод поднажал покрепче. Очень захотелось пива, аж рот слюной наполнился. Я быстро засобирался. Прихватил паспорт. Советский. Та же серия, тот же номер, знакомый навсегда… Вышел в прихожую — ну, мать честная, все родное! Вот «Полюс» с пятнышками ржавчины, вот двухконфорочная электрическая плитка… На всякий случай стукнул в дверь «трешки». Тихо. Ну ладно.

Коридор обдал меня жилым букетом, в котором трудно было различить отдельные запахи. Что-то такое кухонно-стирально-табачное. Тоже знакомое до сложных чувств, ибо мое, извините, первое пришествие в аспирантуру началось за здравие, а кончилось за упокой…

Здесь у меня мелькнула мысль заглянуть к Вадиму. Он проживал в блоке № 615 — по ту сторону лифтового холла, в другом конце коридора. Я было повернул туда, как сзади радостно рявкнули:

— Юра!

Еще не обернувшись, я мгновенно узнал голос. А обернувшись, увидал надвигающегося вразвалку человека-гору в малиновом кашемировом пиджаке.

Если представить себе знаменитого придурка Стаса Барецкого, только сильно моложе и с кудрявой светлой шевелюрой вместо голой башки — то вот примерный портрет встречного. И ростом повыше.

— Привет, Юр!.. — возопил этот «новый русский», сияя всей мордастой рожей.

В те времена данный термин устойчиво звучал применительно к лицам, внезапно разбогатевшим на фоне сильнейших социальных переломов. Кличка являла собой смесь насмешки с завистью — синоним выражения «из грязи в князи». Многие считали «новых русских» жуликами, мошенниками, нажившимися на несчастьях обедневшего большинства — при том, что большинство обедневших охотно бы смошенничали, подвернись безнаказанно такая возможность. И вмиг бы обрядились в «клубные» пиджаки, шелковые галстуки, да золотые цепи с перстнями. И морально раздулись бы, с презрением глядя сверху вниз на «нищебродов».

— Держи пять! — счел нужным проорать носитель багряных одежд, размахиваясь правой рукой.

Звук рукопожатия вышел почти как выстрел. Ладонь у буржуя была вроде оладьи. Мягкая, упругая и жаркая.

— Здорово, Антоныч.

Героя нашего времени звали Семен Антонович Топильский. Уроженец Тирасполя. Примерно мне ровесник. А его жизнь и судьба — сюжет на зависть обоим Дюма и Эжену Сю.

— Ну что, Юрий Михайлович, — торжественно провозгласил южанин, — вот и настал торжественный момент!..

— Хочешь вручить мне медаль Приднестровской республики?

— Легко! — загоготал он. — Только не сейчас. А что, если хочешь, через босса провернем? Мне это как два факса отослать… Но и сейчас не хуже.

И он ловко выдернул из кашемировых недр приличную пачку «червонцев» — десятитысячных банкнот. Отлистнул, не считая:

— На!

Я сдвинул брови:

— Это что значит?..

Терпеть не могу благодеяний от меценатов. Не хочу даже психологически чувствовать зависимость от кого бы то ни было. Хоть от святого из святых. Хоть от Серафима Саровского.

Семен от души рассмеялся, глядя на мое нахмуренное чело:

— Ты че, Михалыч? Смотришь, как на подаяние! Да это ж за перевозку барахла! Забыл? Три рейса через пол-Москвы! Спасибо, выручил, брат! Реально помог.

— А-а! Ну, это другое дело.

И принял деньги.

Семен сунул похудевшую пачку во внутренний карман.

— Слушай! — сказал он озабоченно. — Ты куда собрался?

— Да к метро, к ларькам. Хавчика взять.

— А больше никуда?

— Не думал. А что?

— Ты часам к семи будь дома. Есть тема.

И Семен сделал вдруг вид такой таинственный, что оборжаться.

— Ладно, — улыбнулся я. — Загадками говоришь, Антоныч.

— Все разгадается! — он взмахнул рукой. — А Серый с Радоном не месте, не знаешь?

— Не знаю.

— Ага… Пойду, взгляну!

И он медведем попер по коридору.

А я, кажется, смекнул, какая тут загадка…

ГЛАВА 3

Я, кажется, понял, на что намекал Семен. Он и тогда, в «прошлой жизни», чудил до горизонта. Раззудись, плечо, размахнись, рука. Обожал широкие жесты. И не только потому, что упивался всемогуществом, хотя и это было тоже. Бесспорно. Но ему страшно нравилось доставлять радость. Чтобы людям было хорошо. Сам от этого кайфовал. Вот такой был бескорыстный чувак. И что ведь интересно: к людям похожего толка как бы сами собою деньги липнут, без всяких усилий. Вот и наш Антоныч… Он так бурно возник в нашей жизни, что через неделю казалось, будто он был всегда. И всегда его было очень много. И по объему, и по шуму, и по информационным бурям… Каждый миг его присутствия делал жизнь нескучной, скажем так. Что вовсе не значит — веселой. Нет. Иной раз это вызывало у окружающих острый душевный геморрой. Но скучно не было никогда.