Всеволод Болдырев – Судьба-Полынь (СИ) (страница 73)

— А че сразу я? — возмутился балагур, но под гневным взглядом Хостена захлопнул рот.

— Ты, болтун, слова моего ослушался, поэтому до конца путешествия будешь оси от грязи чистить! А вякнешь против, и котел драить заставлю.

— Опять этот злобный мухомор ко мне придирается. За что недолюбливает? — проворчал тихонько Тэзир, ища сочувствия у Витога.

Хостен задержал Наю, как заботливый отец, спросил сурово:

— Если этот паршивец докучает тебе, я его быстро отважу, имя твое забудет.

— Не нужно. Он совсем неплохой и друг хороший, только шалапутный.

— Знаю я этих друзей. Красивыми словами заморочат девчонке голову, а сами только и ждут, как под юбку забраться. Чего уж тут — сам таким был! Может еще и похлеще некоторых… Но ты уже не маленькая, разбираешься, что к чему. Потребуется помощь — говори, не стесняйся. Да ведь не скажешь. Гордая.

Колдунья опустила голову, хитро зыркнув на привратника. Тот махнул рукой и пошел за всеми в лесок.

Тэзир чувствовал себя виноватым. Ходил тенью повсюду за Наей, неумело пытался вызвать шуткой у нее улыбку. Девушка отмалчивалась и всячески не замечала балагура, отыгрываясь за случившееся на реке. Пусть подергается, в другой раз умнее будет. Она нисколько не удивилась, когда он примостился спать у нее за спиной. Долго ворочался, сопел, кряхтел. Не выдержав, колдунья повернулась к нему.

— Хватит сопеть, спать мешаешь.

— Так ты не спишь? — обрадовался парень.

— Благодаря тебе — нет.

— Повиниться хотел. Прости дурака. Вел себя, точно выродок какой. Просто обидно стало. Я ведь к тебе со всем сердцем, сама знаешь, а в ответ только холод. Чем я плох?

— Легко все у тебя выходит. Сначала ведешь себя как дурак, потом сознаешься в этом.

— Сам себя ненавижу, что оставил одну. Больше ни на шаг от тебя не отойду.

Ная усмехнулась про себя. Он так и не понял, что случилось на самом деле. И Витог промолчал, не сказал. Что ж, пусть так и думает.

— Тэзир, я не деревенская девчонка. За себя постоять сумею и без чьей-либо помощи.

— Без колдовства и кинжалов? — недоверчиво хмыкнул парень.

— Без колдовства и кинжалов, — кивнула она.

— Каким же образом?

— А вот это тебя уже не касается, спи, завтра рано вставать, — и с чувством удовлетворения, что теперь балагуру не уснуть до утра, спокойно погрузилась в сон.

Глава 26

Глава 26

Ощущение долгого изучающего взгляда заставило разлепить веки. А после — зажмуриться вновь. Вид простиравшейся во все стороны необъятной ледяной пустоши ошеломлял. Полное отсутствие жизни. Только вздыбившиеся торосы и стелющаяся по-над землей поземка. Место, где время застыло навсегда. А ветер шепчет в уши сотнями голосов, сводящими с ума.

«Прочь! Быстрее, прочь отсюда! Бежать!»

Но тело не слушалось. Оно не принадлежало Ильгару. Воин был беззащитен перед этим пугающим миром, где вместо небесной синевы ослепляло чернотой беззвездное полотно — праматерь всего мрака. Последние капли жизни покидали тело, вырываясь изо рта крохотными облачками пара.

Мир льда и тьмы завертелся волчком перед глазами. Сердце ударилось об ребра в последний раз, и десятник упал лицом в снежную пыль, раскинув в стороны руки.

Явь оказалась хуже кошмара.

Он лежал, уткнувшись лицом в зловонную жижу. Смердело рвотой и кровью. Вонь перебивала даже крепкий запах дыма. Значит, нападение и плен не приснились. Осторожно пошевелился, пытаясь понять, насколько сильно избит — тело отозвалось болью. Спутывающие руки сыромятные ремни врезались в кожу. Накатила тошнота, во рту сделалось солоно. Ильгар уткнулся лбом в землю, но тут же вскинулся вновь, запрещая себе погружаться в беспамятство. Держаться в сознании! Не сдаваться! Встать и сражаться! Поглядим еще: кто кого.

Ублюдки! Жнец зарычал в злом бессилии. Перчатка Рики! Похитители забрали ее вместе со стеганкой и рубахой. Только не перчатка! Пусть берут все, что угодно, кроме нее…

Кое-как развернувшись, огляделся, насколько позволила занемевшая левая сторона лица и заплывший от побоев глаз.

«Лучше бы ослеп совсем…»

Четверо незнакомцев, закутанные в накидки бурого цвета, придавили к земле оглушенного Нура. Пятый разжимал ему зубы кремневым ножом, шестой нес глиняную миску, в которой мерцали раскаленные угли.

Десятник рванул к врагам.

Ноги подломились, без того израненное тело грянулось об землю. Боль в голове вспыхнула с новой силой, став невыносимой. Тогда он пополз на голоса, извиваясь, как змея, не видя ничего, кроме влажной земли, поросшей жухлой травой. Слишком медленно! Вой, огласивший окрестности, быстро сменился бульканьем и хрипами.

Многоголосый смех перекрыл жуткие звуки.

Подобравшись к размытым фигурам на достаточное расстояние, Ильгар рывком воздел себя на ноги и бросился на противников… Сделал два неуверенных шага, споткнулся и упал на бок.

Смех стал громче.

«Они смеялись не над Нуром, — мелькнула на задворках сознания смутная догадка, — а надо мной…»

Его снова окутала темнота, оставив один на один с ледяным взглядом и сонмом теней.

Грань между бредом, снами и явью истончилась, а потом исчезла окончательно. Одно проникало в другое, смешивалось с третьим и снова изливалось в первое. Где-то кружил снег, солнце в мгновение ока прокатывалось по чистому небосводу и, под проливным дождем опускалось в океан, наполняя мир шипением и туманом. Как разбитую мозаику Ильгар пытался собрать осколки воспоминаний воедино. Вот его ведут через узкую тропку между огромными дубами. Вот осторожно перебираются через изрезанную венами ручьев чащобу. В следующей вспышке воспоминаний он сидел, привалившись спиной к борту долбленки, медленно ползшей по заиленному озеру. Потом находился на освещенной костром поляне, крепко привязанный к дереву.

Десятки картинок кружились крохотными светлячками в темноте сознания, перемешиваясь, разлетаясь и вновь собираясь в кучу.

Дорога казалась бесконечной.

Все это время пленника мучила головная боль, левый глаз оставался незрячим. Десятник не помнил, чтобы его кормили. Лишь заставляли пить отдающую тухлятиной воду, в которой плавали какие-то травы и лепестки. Питье тут же выходило со рвотой. Что произошло с Нуром, он не знал. Скорее всего запытали до смерти.

О побеге не приходилось даже мечтать. Слишком слаб, чтобы ускользнуть от незнакомцев. Да и куда идти? Кругом топи. Даже умелый проводник заплутает, не говоря о чужеземце. Одно успокаивало: убивать его не собирались. Иначе, зачем тащат так долго? Значит, нужен для каких-то целей. А раз так, то не все потеряно, еще может подвернуться шанс улизнуть. Стоит лишь немного поднакопить сил, да разузнать, что нужно этим… он не знал, к кому угодил в плен. Временами грудь сковывал холод, но большую часть времени воин не чувствовал ничего. Разглядеть незнакомцев не получалось — те прятали лица под глубокими капюшонами.

В том, что разведка в топи обречена на провал и из нее не выйдет ничего хорошего, Ильгар уверился с того самого момента, как погиб Нот. Суеверным человеком десятник себя не считал, но еще волхв Карагач говорил, что мир соткан из примет, и кто умеет их читать, сам правит лодкой на реке судьбы. А чем не знак — странная дикая смерть знаменосца от колдовства. Затем черноволосая и ее предостережение. После: необъяснимый, утянувший в другую реальность сон. А теперь перчатка Рики. Она была для него дорогой домой, оберегом удачи. Он обещал вернуть ее. И не сберег. Знаки. Кругом знаки. Вопящие, что выхода нет, никакой надежды не осталось. Против примет не поспоришь, уверял Карагач.

«Поглядим».

«Знаки — предупреждение богов простым смертным»…

Но Ильгар давно наплевал на всех богов. Он сам себе примета. Близость смерти нагоняла пораженческие мысли и отчаянье, делая его брюзгой, но он не сдался. Устал, обессилел, но не сдался.

Солнце исчезло с небосвода. Здесь всегда царили сумерки, сменявшиеся ночью глухой и темной. Сил на побег скопить не удавалось. Тело из союзника превратилось в предателя. С каждым днем, лишенный еды и нормального отдыха, десятник слабел, еле дожидался ночевок, чтобы рухнуть на землю и, закутавшись в плащ, уснуть. Кошмары больше не мучили — каждый день был кошмаром. Смертельная усталость вытеснила сны. Вместо них — короткие обрывки черноты, а следом — безжалостные удары ногами или палками, возвещавшие, что рассвело.

Таким и запомнил путешествие по топям: полным боли и усталости.

«Боль и усталость…»

Эти чувства стали единственными на свете. Сколько черных мыслей и безнадежности крылось за ними! Больше ничего не имело значения.

Чем дальше забирались в топи, тем меньше оставалось шансов убежать. В отчаянье десятник попытался уползти в густые заросли папоротника, где журчал ручей. Но, не добравшись до воды, потерял сознание. Пришел в себя от холода и нехватки воздуха. Его столкнули в ручей, и, казалось, целую вечность топили. Он сопротивлялся, молотил руками, разбивая кулаки об устилающие дно камни и корни, лягался и бил локтями, даже укусил одного из мерзавцев за палец. Остервенение, с которым он цеплялся за жизнь, чем-то приглянулось похитителям. Его не стали добивать, вытащили из воды и просто избили до полусмерти. Забвение в этот раз не пришло, и жнец в полной мере ощутил прелести изувеченного тела.

Как только сумел пошевелиться, сам вправил сломанные на левой руке пальцы, смастерил лубок из разорванного плаща и подобранных палок.