Всеволод Алферов – Ковер с обезьянками (страница 4)
— Саадат? Пфф!
— Есть… признаки, — медленно ответил падальщик. — Золотая краска, там есть золотое шитье. Так умели только в Старом Царстве. Еще плетение, это уже могли повторить, но так цепляли нити при Саадатах. Главное — краска. Даже сейчас не потускнела.
— Осторожно. Ты сам-то — веришь в то, что говоришь?
Вкрадчивый голос звучал из-за спины. Волоски на шее у Квадима встали дыбом. Дыхание демона оказалось влажным и холодным, как зима.
Сортор не изменился в лице, и падальщик тоже не стал оборачиваться. Коли купец ничего не видит, хорош же он будет, если начнет зыркать по углам.
— Есть еще признаки, — запнувшись, продолжал Квадим. — Подбор цветов, тема. Тогда решили, что изображать людей грешно, заместо стали вышивать животных. Все можно повторить. Ну, кроме краски. Но вместе все — это ковер Саадатов. Я точно говорю!
— Где он? — купец лишь слегка подался вперед.
— Я что, дурак, тащить его сюда? — Квадим ухмыльнулся, и демон обошел стол. — Чтобы ты меня тут и порешал?
— Вот так ты обо мне думаешь, после всех лет? — Сортор покачал головой. Лицо его, впрочем, осталось неподвижным. — Как мне его увидеть? Откуда он взялся?
— Увидишь при покупке, — отрезал Квадим. — А не захочешь, не купишь, всего-то. Откуда взялся, не твое дело. Вот так.
Голос торговца звучал, как расстроенная лира:
— Сколько?
Одним махом, а? И пусть они все идут в пекло!
— Тысяча, — хрипло выдохнул Квадим.
Купец долго теребил медную булавку на плече. Водил по столу толстым пальцем.
— Согласен. Если это Старое Царство, — три подбородка смялись в кивке. — Я хочу увидеть его сам. Но если обманешь, ты потеряешь не…
Демон скривился, и Квадим скривился вслед за ним.
— Хромой Трикей не будет угрожать, — слово в слово повторил он за чудищем. — Пожалуй, приоденет да выведет на пару старых семей.
Толстяк будто гниющую сливу надкусил. Когда Квадим оставил его и шел обратно пустым гулким коридором, демон обогнал бедняка.
— Ты же не думаешь продать ковер, мой мальчик?
Свет масляных ламп падал на старое серое лицо. Само время смотрело из черных глаз, и воздух вдруг стал неподвижным. Падальщик едва не задохнулся, когда все вокруг замерло.
«Какой я тебе мальчик?» — хотел он спросить. Демон оскалил бурые зубы — и все сразу пришло в движение. Дрогнули огоньки ламп, шаркнули квадимовы сандалии. Падальщик глотал воздух и не мог надышаться.
Демон исчез. Он и не ждал ответа.
Запруженный народом Длинный рынок заставил страх немного отступить. Все спешили по своим делам, Квадим жадно впитывал краски и звуки города. Над кутерьмой, поверх склона, царило массивное беломраморное здание. Окруженный колоннами, квадратный храм продувался ветрами, наверняка в нем полно солнца, воздуха, а жрецы день-деньской распевают гимны.
Падальщик не жаловал храмы, никогда еще не заходил внутрь. «Может, хоть в храм он не сунется? Нет.
— Пять кувшинов масла по цене трех! В твой рост, горожанин! Слышишь? Пять по цене трех!
Да будь ты проклят, мне и одного не надо! Квадим со всей силы отпихнул зазывалу.
Страх пронзил Квадима насквозь, прямо вдоль хребта — потому что падальщик услышал свой голос:
— Смотри, куда прешь! — а потом вдруг: — Пять? Да у тебя масло, небось, все испортилось!
— Никак нет, горожанин…
А у того уже фляжка, по бронзе бегут чеканные атлеты. Квадим хотел прижать руку ко рту, но пальцы стали непослушными, точно сырое мясо. У него за спиной кто-то тихо и мерно дышал, задняя сторона шеи покрылась мурашками.
— …никак нет, горожанин. Ты сам попробуй! Торговцу нужно сбыть масло, вот и все дела.
Квадим подавился и захрипел, когда фляжка пролила масло в рот. Женщина с черной козлиной головой смотрела ему прямо в глаза, витые рога ее были холодны, и на них поблескивал иней. Иней блестел и на губах ее лона.
— Сколько? — прохрипел падальщик.
— Тридцать ставров, горожанин. Да ты смотри, какие кувшины! — зазывала указал на пузатые амфоры, они в самом деле были в человеческий рост, а по объему даже превосходили человека.
Квадим вздрогнул, когда онемевшие пальцы вдруг полезли за пазуху.
— Тридцать за пять кувшинов? Обманываешь, малец! Где ты меня обманываешь?
Гнилье!.. Гнилой плотью несло так, что падальщик зажмурился. Когда он открыл глаза, носильщики заносили последний кувшин в его хибару. Толстый бригадир чихнул. За три дома рыбак снова кормил костер навозом, и рабочий не привык к таким запахам.
— Хозяин с вами расплатился, — заявил Квадим. Если ему чего хотелось — так это завалиться на тюфяк и хорошенько выспаться. Раз амфоры так нужны Бледному Типу, пусть сам за ними и смотрит.
А когда он проснулся, пожар уже пронесся по Высочайшей Накатте — всей целиком, кроме разве Темного города. На сто тысяч душ он остался одним из семи, у кого еще водилось масло.
И семь обезьянок резвились среди пузатых амфор.
Конечно, он так и не продал ковер. Куда там? Квадим просто не мог этого сделать. Пока есть дом, какое-никакое дело — он может пить, иногда жрать от пуза и шляться из борделя в кабак и обратно. Как только он лишится крова — все. Соседи же его и прикончат. Не все они: напротив вон вдова с выводком, а через дом ткач. Нет, далеко не все. А вот рыбак точно.
Прошла горсть дней. По правде, Квадим не знал, сколько, не до того было. Масло, его следовало сбыть! И не большой партией. По кувшину, по два. Узнай кто, что в бедняцкой хибаре хранятся пять пузатых амфор, его убьют за проклятущее масло, как раньше убивали за золото или браслет с самоцветами.
А потом он отыскал кастора Па́рнесса, покуда верзилы сами не явились выколачивать деньги.
— После пожара каждое доброе сердце рыдает! — заверил чиновника Квадим. Когда нужно, он быстро вспоминал цветистые речи земляков: — Поистине, настали черные дни! Но даже бедняк из бедняков видит: мудрость кастора сияет, точно алмаз. Одно ваше появление прогоняет мрак, как дыхание весны изгоняет тучи сезона дождей.
Он говорил, а между тем доставал монеты: считал и складывал в столбики, считал и складывал.
— И пусть мы влезли в долги… Нижайше просим принять…
Семьсот пятьдесят ставров, он нарочно накинул больше — и твердил, что это деньги всей улицы. «Теперь это мой дом, только мой!» — думал он, возвращаясь и в уме подсчитывая, что у него осталось.
Квадим еще не знал, что за него уже все решили. Догадался лишь когда переступил порог — и запнулся о коврик.
Сколько дней прошло? Не пора ли отдавать реликвию?
«Не пора», — понял падальщик. Бледный Тип устроил пожар и погубил тысячи — только чтобы он заработал горсть монет. Сортор, Петрас… Какая глупость, сейчас он даже хотел, чтобы они чего-то требовали, угрожали ему. Да только нет. Если бы! Теперь оба мечтают, чтобы бесы убавили под котлом жару.
По спине его пробежал холодок.
Чего ты хочешь, демон? Квадим с тоской вспомнил домики с плоскими крышами и дымки от летних очагов. Каналы, рисовые поля и плантации. Боги, в какую же дрянь он ввязался!
Ну а чего еще он ждал? Он — болезнь. Он — чума, слякоть под ногами. Он принадлежит помойке.
Но все же Квадим прикрыл дверь и бухнулся на колени, разглядывая в полутьме вышивку. Одна из обезьянок подавала ряженой товарке колодезной воды.
Яйца Шеххана! Будь он проклят, если что-то понял!
Впрочем, обезьянкам Квадим верил. Если чего подсказывают — это стоит сделать. Он долго бродил от колодца к колодцу, целый день бесцельно слонялся по городу, но в конце концов демон его все равно обхитрил.
Не колодец.
Сперва он завидел рыжего жеребца, в золотой сбруе, а на стройных ногах, над бабками, позванивали браслеты с бубенцами. Это ж надо: нацепить браслеты на коня!.. Но в следующий миг Квадим забыл и о причудах богачей, и о лошади. Торговец одну за другой подносил на пробу патрикию чаши вина. Неужто демон хочет
И все же он пихнул купца и подал кружку простой воды из колодца.
Долгие два вздоха они смотрели друг на друга, патрикий и последний из бедняков.
По правде, он вовсе не выглядел значительно, этот вельможа. Весь скрюченный, сгорбленный, одним словом, недомерок. Но глаза выдавали ум — а Квадим знал, недомерки бредят философской чушью.
— Ха! — сказал патрикий.
И еще сказал:
— Ты знаешь, тебя убьют прежде, чем успеешь крикнуть.