Всеволод Алферов – Ковер с обезьянками (страница 3)

— Ты видел смерть близких. Или бойню… — Азмир пожал плечами и сходил. Зеваки напирали, Квадим чуял исходящий от них запах пота и вина. — Да, бойню. Ты крепкий, здоровый мужик. Такие, как ты, просто так не спиваются. В смуту воевал?

Падальщик не ответил. Сквозь вой в голове он пытался расслышать собственные мысли: «Шаг, два, три… нет. А здесь?»

— За колдунов или против? — продолжал Азмир. — Но о чем это я? Так и так ты видел, как их режут, жгут… что там еще придумали в Царстве?

Проклятье! Он хотел сыграть в Тени, потому что это про душу и Рай. Про то, как улизнуть от всех духов и демонов.

— Заткнись! — рявкнул Квадим.

Земляк засмеялся, и кожа поползла с его лица, падальщик увидел, что это не игрок сидит перед ним, а тот… этот… Длинные белые пальцы ласкали фигурку. Глаза у него были сплошь темные: ни зрачков, ни радужки — черные бельма под белесыми веками.

Лавка, на которой сидел Квадим, как будто утратила твердость.

Он снова сделал ход, как шептали голоса.

Шесть из семи душ уже попали в Рай. Падальщик вздрогнул, когда Азмир через стол швырнул палочки, и те застучали, как кости. Зеваки притопывали, то и дело Квадим слышал одно слово, его повторяли на все лады.

Что это, его кличут по имени? Откуда им знать? Бесы, нет же! Зеваки взывали к деве скорби и неудачи.

— Кав-ди-на! Кав-ди-на! — слышалось со всех сторон.

Что же, он встречался с девой. Как-то раз он утащил мошну у пьяной компании, а те оказались матросами. Нашли его, вынюхали, подстерегли у дома — и избили до полусмерти. Еще было — он подхватил у шлюхи черную хворь. Пожалуй, только крысы разносят поветрия быстрее. Да, он встречался с девой. Они что, думают, он струсит?

Квадим бросил палочки и зажмурился, увидев две белых.

Он долго ждал. Открыл глаза. А зрители стояли в гробовом молчании, словно каждый боялся первым подать голос и пошевелиться. Все красные. Пять. Что-то случилось. Перевернулись кости, что ли? Вот так взяли и… Он же сам видел!

Квадим тряс головой, словно так можно избавиться от воя, от хохота и блеянья.

— Ну ходи же! — Азмир согнулся в легком поклоне. — Из Дома Плача и без задержек, прямо в Рай.

И он сходил.

— Мы не назвали ставок, брат, — сказал игрок. — Выходит, ты выиграл все, что на столе. Здесь сотня ставров — или что-то вроде.

Он говорил драматично, будто актер в Лойросе. Зарабатывал любовь толпы. Квадиму было все равно. Даже когда он выиграл, вой не утих. Молча он подгреб к себе груду меди, серебро — и в три приема ссыпал за пазуху. Пахло кровью и мертвечиной. Он запустил пальцы в волосы, точно надеясь добраться до злобного голоса внутри черепа.

Никакой радости от выигрыша. По правде, чувствовал он себя — как кусок дерьма.

Ведь он же не всегда был подонком! Детство. Жаркий полдень и домики среди полей. Удочка на плече: пора бы раздобыть что-нибудь матери на ужин.

Он отогнал воспоминания прочь. От них лишь становилось больно.

Шагая прочь меж мертвецами, меж черными козлами со скорпионьими жалами и людьми с головами жуков — он думал, как ему найти дорогу к дому.

Квадим очнулся от запаха блевотины.

Он лежал в развалинах старого дома на западной окраине. Солнце позолотило изъеденную дождями кладку. Через пролом в стене виднелись белые домики, сбегавшие с холмов к полям, канавкам и изгородям — а совсем далеко, за ними, проступали желтые воды озера Эвбе́ны.

Сперва он потряс головой. Это ж надо столько выпить, чтобы его сюда занесло.

Дерьмо!

Потом вечер начал возвращаться, кусками. Игра в Тени. Потерянные деньги — а выходит, он сам оставил их на лавке. Бледный ужас в углу хибары… Стой! Он что же, выиграл сотню ставров?

Квадим так сразу и сел. Бока ныли от вдавившихся в тело монет. Когда он покончил с пересчетом, падальщик едва не приплясывал. Сто сорок три. Слышишь, небо? Сто сорок три! Ну обезьянки, ну бесовки!.. Если так пойдет дальше, ему и вправду будет, где жить. Теперь бы еще донести это богатство до дому.

Падальщик осторожно высунулся из-за обвалившейся стены. Кажется, пусто… и, бесы, ну кто позарится на бедняка? Разве вот железные лбы из экзарховой стражи: те стоят на рынках, на главных улицах и площадях. Всего-то нужно, что обойти город по кругу, не выходя из бедняцких кварталов.

Солнце со всей свирепостью обрушилось на улицы Накатты. Последние жаркие деньки. Квадим держался пыльных задворок, но и здесь на перекрестках возносились к небу белые колонны. Снизу до верху их покрывала стертая резьба: танцы, сражения и оргии. Он ничего не мог поделать: все оглядывался, не увязался ли кто следом — и потому не заметил трех дуболомов с конскими хвостами на шлемах.

— Эй, ты!

Квадим подавил желание втянуть голову и шел себе, словно зовут не его.

— Эй, горожанин! — тяжелая рука легла на плечо и развернула падальщика.

Трое. Стражи носили медные нагрудники, а туники под доспехом насквозь промокли от пота. У младшего едва начали пробиваться усы. «В этом городе еще не запретили пить, — лихорадочно соображал Квадим. — Бродяжничать да… но пить-то всем можно!»

— Полегче, Гело́н, — буркнул другой, постарше. — С тобой все хорошо, малый? Выглядишь ты, будто вчера издох.

«А ты сам-то как выглядишь?» — подумал Квадим. О боги, только не снова! Демоны визжали и грызли стены темницы. Головы советников, писарей и мудрых владык громоздились до неба. Снизу и не разглядишь, что там, наверху пирамиды.

— Мне… надо… домой, — медленно произнес падальщик. — Выпил вот. Пустите, меня сын изобьет, если к полудню не вернусь!

— Живешь ты где, падаль? — рыкнул юнец.

— Говорю тебе, оставь его.

— Да он бездомный, клянусь костями За́кроса!

…Квадим даже не помнил, как они убрались. Он просто опустился в пыль у колонны, прижался к теплому камню виском. Жрецы Теме́раса, те ловят знаки, слушая молчание старых плит. Никаких знаков падальщик не услышал — только шипение людей в змеиной коже. Вчерашнее пойло жгло изнутри, точно моча огненного змея.

С этим что-то… пора что-то решать, вот как! Никакое это не пойло — это все проклятый ковер. Или он допился до безумия, а обезьянки так, побоку — пьяный дурман, как и Бледный Тип? Ковер нужно продать. Оценить и продать.

Даже не так. Плевать на цену!

Он позабыл, что хотел вернуться и припрятать деньги. Не до того сейчас! Цари прошлого, холодные, мертвые, при каждом двор из могильных червей… они ушли — и Квадим осторожно поднялся на ноги. Цеплялся пальцами за выемки в истертом камне.

Ноги сами понесли его на Длинный рынок. Там торгует толстый Со́ртор, один из тех, к кому точно стоит зайти. Улица длинная, как Дорога Царей дома — была вся заставлена прилавками и лотками. Пошатываясь, Квадим брел мимо: ни кувшины, ни ткани его не интересовали.

Затем он угодил в мясной ряд, где громоздились пересыпанные солью куски козлятины и сладковато пахнущие потроха. Сегодня он мог кутить и купил свинину с медом. Мясо изжарили вчера, и старое масло горчило — но Квадима это не волновало. Он проглотил все и облизал липкие пальцы.

Толстяк запретил падальщику входить через передние двери, Квадим скользнул в заваленный хламом двор на задах дома. Знают же, гиены! Знают его здесь.

Льняная штора в дверях сразу откинулась, и показался слуга в алом хитоне.

Сортор желал потрясти всех: даже тех, кто приходит через черный вход. В серебряных чашах с маслом плавали огоньки. Тусклый свет едва освещал зал, а дым расчертил потолок копотью — зато стены украшали вполне пристойные фрески.

— Жди здесь, — слуга остановился перед пыльным занавесом. — У хозяина важная встреча, а после я спрошу, примет ли.

Ну-ну. Квадим что-то не заметил охраны, которая сопровождает важных шишек. В другой день он бы ждал, но не сегодня: как знать, когда голоса вернутся?

— Я пойду к Трике́ю с Устричной улицы, — падальщик стал шумно собираться, хлопать себя по карманам, ничего ли не забыл.

— Господин занят. С чем ты явился?

Господин? Ха! Назвал бы еще патрикием.

— А вот это не твое дело, приятель. Я расскажу твоему хозяину — или сразу Хромому Трикею.

Квадим ну точно слышал, как со скрипом проворачиваются мысли слуги. Побеспокоишь зазря — хозяин спасибо не скажет, упустишь выгоду — и толстяк спустит шкуру.

— Жди здесь, — повторил слуга.

— Только недолго! — уже в спину ему крикнул Квадим.

Сортор ждал его за круглым столом, что покоился на трех массивных львиных лапах. Необъятное тело скрывала хламида с вышитыми по подолу волнами — толстяк в ней казался даже больше, чем был на деле.

— А-а-а, мой добрый небогатый друг! — торговец елейно улыбнулся. — Что же тебя привело? Слышал, у тебя кое-какие неурядицы?

Что это, откуда ему знать про голоса? «Болван! — выбранил себя Квадим. — Это он про дом, про твой проклятый дом». После всего, что случилось за ночь, он позабыл, что скоро окажется на улице.

— Я мог бы помочь, если ты намерен…

— Не намерен, — отрезал Квадим. — У меня ковер династии ас-Саада́т. Ты знаешь, что это значит. Состояние, купец. Целое проклятое состояние. Но у меня его никто не купит.

Толстяк сделал вид, что ему неинтересно.