Войцех Сомору – Циян. Сказки тени. Том 1 (страница 51)

– Без Циня?

– Так о нём и весточка, – Лян почесал затылок и сам не верил тому, что говорит это вслух. – Арестовать его приказывают. Госизменник, пишут.

– Наш цзюэ?!

– Что написано, то и читаю. Личная стража Императора через час будет. А знаешь, что ещё прислали? Повысили его. До начальника гарнизона, – Лян сплюнул. – Повысили и теперь казнят. Задержалось, видимо, письмо о повышении. Да марш остальных звать, говорю! В кабинет цзюэ.

Со дня покушения они никогда не собирались все вместе в кабинете начальника гарнизона. Это было как-то странно и тревожно. Лян, как самый старший и получивший письмо, стоял в центре и ждал, когда дверь захлопнется за последним капитаном, а затем ещё раз зачитал престранное письмо, в котором говорилось, что Цинь Кан подлежит немедленному аресту и передаче личной страже Императора как госизменник. Никто из пятерых офицеров в кабинете ровным счётом ничего не понимал и даже представить себе не мог Циня, предавшего Империю, но посвящать в подробности их никто не собирался.

– Слушай, Сяо, ты что-то точно напутал. Быть такого не может, – один из капитанов жадно смотрел на бумагу, но, вот беда, грамоте научен не был, а потому приходилось верить тому, что им рассказал встревоженный Лян. – Да он нам всю плешь проел про Империю и порядок, какой изменник?

– А ты возьми и прочти по-другому. Или я и гонца с охраной внизу выдумал? На стену залезь – там тебе столичные башку-то твою пустую стрелой почешут ещё небось, – Лян нахмурился. – Что делать будем?

– Как что… Арествы.. Арестова… Связать?

– Дурак ты, – Лян скрестил руки на груди. – Ты с каких это пор под столицу ложишься? Тебе вон тот гонец что хорошего сделал?

– Да ничего.

– А безумный цзюэ? Он что, сдал нас после покушения? Вы тут все должны были в кандалах ходить. Или, может, это не он еду в форт выбил? Я тебе это тоже говорю, Хао, на меня посмотрел! Кто вчера ему долгих лет здравия за кормёжку желал? А в лазарет лекарств нам Лоян поставил? Что-то я помню, это от отца Циня приехало. А печати эти проклятые?

– Ты чего раздухарился, Лян?

– Да я понять не могу, когда на севере стали уважать крючкотворов, а не людей. Да плевать Лояну на нас было, есть и будет, а мальчишке этому не было. Должны мы ему тут, и всё. Как Цзыдань помер, так мы без цзюэ несколько раз отправились бы туда же. Я не крыса южная, мой отец долг отдавать с младых ногтей учил, а его – дед, а деда – прадед.

– Ну не прятать же его, Сяо! И стражам что говорить?

– Да я вот думаю… – Сяо усмехнулся и хрустнул пальцами, – цзюэ-то наш шэнми. А, может, заколдовал он нас? Так уж заколдовал, что, мол, не помню я и не знаю ничего, Бездна их, проклятых, знает.

Капитаны переглянулись.

– А солдаты?

– Могут сдать. Но сначала нас допросят. То, что он колдун, все подтвердят, нечего нам предъявлять. А цзюэ не дурак, успеет отъехать. Есть у меня мысль, как его предупредить. Ну так что?

– Заколдовал?

– Заколдовал.

– Всех.

– Да он всегда колдовал, проклятый!

– Делай, Лян. Небо с мальчишкой, душа добрая.

Капитан Лян Сяо достал деревянную дощечку, криво нацарапал на ней несколько иероглифов и подошёл к жёрдочке, на которой сидел пустынный сокол. Привязав к лапке записку, он освободил птицу и открыл окно, что выходило на сторону Линьцана.

– Давай, Дэлун, или как тебя там… Лети к хозяину, – Сяо оглянулся на капитанов. – Что стоите? Поднимайте солдат, ищем проклятого!

***

За две недели до того, как стража стояла у ворот форта Илао, Император Ян-ди внимательно слушал своего старшего сына, что рассказывал прискорбные вести. В руках юноши было письмо, которое перехватила тайная охрана, и Императору очень не хотелось верить в услышанное. Но он был не дурак.

– Цинь обещал закончить свои печати через год. Какая жалость.

– Я не думаю, что он блефует с Чанкином, отец. Судя по всему, шэнми действительно собрался сбежать.

– И продать свою свободу за каменную армию. Что ж… Мы не можем допустить того, чтобы у Чанкина оказалось ещё и это оружие, – Император нахмурился, хотя больше всего на свете ему хотелось лично сжечь Аманя. – Как не вовремя. Видит Небо, это худшее время для Империи, чтобы избавиться от Циня. Юг на грани бунта, царство Рэн вот-вот объявит войну, если ещё и Чанкин заполучит шэнми…

– Что прикажете, отец?

– Казнить. Без шума. Опоить, допросить без печатей и казнить. После – разобраться с семьёй.

– Слушаюсь.

Сын Ян-ди прекрасно знал этот обманчиво холодный тон Императора, и самым мудрым решением сейчас было молча идти выполнять приказ, пока его отец ещё сдерживал гнев.

Проследив за тем, как двери захлопнулись за сыном, Император едва слышно выругался.

– Хитрая, вечно себе на уме, гадюка – вот ты кто, Цинь Амань.

***

Шэнми не умели лечить. Эта мысль была последней для Аманя перед тем, как мир перед его глазами стал расплываться после ужина в доме сына Императора. Если бы он мог освободить разум свой от зелья, он бы… Он бы… Как глупо.

Очнулся Цинь в давно знакомом каменном мешке, что располагался в сыскном приказе. Два стражника в драконьих масках тут же направили на него копья, а руки, перетянутые верёвкой, совсем его не слушались. Кое-как сев, Цинь криво усмехнулся.

– Расслабьтесь, голубчики, вы же печати отобрали, – острия копий угрожающе уткнулись в шею, и Амань замолчал, всем видом показывая, что он понял намёк.

Узнали-таки о его переписке, а значит, из этого застенка живым он не выйдет. Что ж, Цинь сам бы поступил так же на месте Императора. Только ещё руки стоило отрубить, дабы обезвредить. С другой стороны, может, они у него уже омертвели – сколько времени он здесь? Стража вряд ли его посвятит, а вот Ян-вану о том, что проклятый очнулся, сообщат. Амань лихорадочно думал о том, что делать, но он был всё ещё ослаблен от зелья: мысли путались, а во рту чувствовался предательский привкус крови. Выбраться отсюда, и что потом? Вряд ли его резиденцию оставили без охраны. Скорее всего, там и будут ждать. Значит, надо уйти из города. В душу впились когти боли от мысли о Сюин и жене, но это – эмоции, что сейчас могут разве что загнать его в могилу. Стоит выбраться из города и отправить весть Лину – тот присмотрит за Каном, а сам он придумает, что делать дальше.

А как выбраться? Стражи беседовать с шэнми не собирались и следили за каждым его движением, выбора у него особенно и не было. В памяти невольно всплыли воспоминания о последней настоящей войне: молодой и отчаявшийся Лин и его безумная выходка. Стоит учиться у врагов. И Амань мысленно представил проклятые руны. Кажется, от задуманного его сердце пропустило удар.

Шэнми чертили печати, используя язык Бездны, древний, почти забытый и проклятый. Они могли бы колдовать сильнее, если бы говорили, а не писали, но каждое слово, сказанное вслух, отражалось на людях, вгрызаясь в слабое тело и грозя уничтожить. Проговорить вслух заклинание было сродни самоубийству. И всё же каждый, кто хранил почти утраченные знания шэнми, знал, как звучит проклятая Небом речь.

Ему потребовалось всего два слова, две руны Бездны, чтобы начать захлёбываться кровью. Два слова, от которых горло каждого стража будто вспороло лезвием. Они даже не успели ничего крикнуть и просто упали на пол. Откашлявшись, Амань подполз к копью, кое-как разрезая верёвки на руках, но пальцы его не слушались. Времени не было, и он рыкнул третью руну, растворяясь в тенях и навсегда теряя голос.

Тень проложила ему путь, но хохотала за спиной, разрывая голосовые связки когтями, оставляя после себя лишь хрип.

…Но силы покидали Аманя. Он вывалился очень неудачно. Если бы не Канрё, от которого он так и не отошёл, если бы не отравление, он смог бы уйти дальше. Цинь сцепил зубы, поняв, что всё ещё в черте Лояна, и бросился вперёд. Он бы провалился в тени ещё раз, но Бездна отобрала у него голос; ещё одно слово, и он умрёт. Люди шарахались от шэнми в перепачканной кровью одежде, и в какой-то момент дорогу Циню преградила стража. А за спиной его окрикнули.

– Именем Императора, стой!

На него направили луки.

– Цинь Амань, вы обвиняетесь в государственной измене, – чеканил стражник. – Ещё одно движение, и вас пристрелят без суда.

Это было… унизительно. Он? Цинь Амань, что мог уничтожать армии, вот так и сдохнет здесь, как какой-то вор, или предстанет перед судом, как несчастный чиновник, что слишком много воровал? Эти шавки Императора – не то, с чем он собирался мириться, даже если годы колдовства брали своё. Он уже не мальчишка, как сын; он сдал, но не настолько, чтобы ползать на коленях перед кем бы то ни было. И если Император хочет его убить…

Кан выживет. Мальчик умный. Лин за ним присмотрит, не бросит же.

Амань криво усмехнулся, и, прежде чем первая стрела попала в его глаз, он успел прохрипеть всего одно слово на проклятом языке. Его голос, изрезанный Тенью, звучал как скрежет стали.

Если он и собирался умирать, то только на своих условиях.

Слово проклятого языка означало “Р а з л о м”

***

Солнце исчезло. Тело шэнми в одно мгновение охватил чёрный огонь, выжигая плоть и душу Цинь Аманя, прокладывая дорогу меж Цияном и Бездной. Окружившая колдуна стража не успела даже сделать шаг назад: их смела и обглодала многоглазая, цепкая живая волна чего-то, чему не было места в этом мире. Из ихора вырезались когти и клыки, впиваясь в мясо и разрывая на части всё, что дышало, стремясь дальше по кварталу Лояна. Чёрное бедствие не знало замков и запертых дверей, растекаясь через щели в дома, пожирая каждого, кто обратил свой взор на рой. Это были последние десять ударов сердца Цинь Аманя, и с каждым Бездна рвалась всё дальше по этому миру, оскалив своё истинное безумное лицо, забыв про формы и маски и оставляя при себе лишь вечный, пожирающий её голод. Воздух дрожал от хруста костей и звериного воя вперемешку со сводящим с ума чавканьем. От бедствия не было спасения, как и не осталось путей у Циня. Он бы хохотал, если бы мог, но с последним ударом сердца душа шэнми растаяла в вечном огне Бездны, закрывая разлом.