Войцех Сомору – Циян. Сказки тени. Том 1 (страница 53)
– Оэ…Что ты натворил, Оэ…
Кажется, он всё равно не видит, что натворил больше сам. Выбирать – стая или цепи, порядок или брат… Наверное, трудно. Ида не знала. Но наблюдала с интересом.
И издалека. Вокруг столько теней, а лун-ван так разбит, что он её даже не почувствует.
Что же это получается, Заан был прав? Он говорил, что Оэлунн уничтожит своего брата, и, похоже, тот действительно сломлен.
И тем удивительней для лисицы было то, что Юнсан вдруг вспорол грудь Оэлунна своими острыми когтями. Ломая кости, лун-ван вырвал сердце брата и гулким эхом вокруг разнёсся его мёртвый голос.
– Я, лун-ван, правитель Неба…
Ида обернулась рыжей девочкой прежде, чем Юнсан закончил первую фразу. Так не начинается ничего хорошего. Первая не умела воевать, но речь… Скажешь одно слово – и она всегда знает, чем закончится последнее. И что с этим делать. Тихий шёпот Иды вторил дракону.
– Я, Ида, Первая Старшая…
– Кровью брата своего…
– Кровью своей…
– Проклинаю порождения Бездны…
– Одаряю род людской…
– Свет солнца отрекается от вас…
– Речь Бездны даруется вам…
– Украденное вами да утечёт от вас…
– Ворожба да проснётся в вас…
– Да вернётся вам то, из чего вы созданы…
– Пороки ваши да проложат путь вам…
– Лишая братства и родства.
– В Бездну, из которой не вернуться вам.
– Чувства. Разум. Знания. Тень подражала и перенимала. И да вернётся это в Циян и не будет вам доступно никогда.
– Сила. Власть. Тайны. То, что Небо скрывает и не даёт вам. И да не отдадите вы это никому.
– Пока не поглотите сами себя.
– Пока не вернёте Бездне то, что отнято.
– Миру вашему не будете дороги.
– Пути пока не проложите.
– Кровью брата своего заклинаю.
– Сердцем своим заклинаю.
– Во веки веков.
– Во веки веков.
И, когда лун-ван завершил проклятие, солнце вспыхнуло так ярко, что те, кто смотрел в этот миг в Небо, ослепли.
А Первая Старшая вырвала коготками своё сердце и съела его, опадая на землю и растворяясь в проклятии своём.
***
Тао очнулся в городе дэви. Он не помнил, чем закончился тот день, а Юнсана и след пропал, но его успокоили, сказав, что лун-ван занят похоронами брата. Катаклизм Цияна удалось взять под контроль, но последствия были слишком чудовищны для людей. Смертные тоже видели битву двух драконов и занесли этот страшный день в историю как Раскол, придумав легенду о великом драконе, что победил страшное зло. Но лун-вану было не до россказней людей. Кровь его брата отравила землю слишком глубоко, и он поднял горы, чтобы похоронить её. Юнсан сжёг тело, но вот сердце Оэлунна, даже мёртвое, огню не поддавалось. Оно оставалось холодным, как лёд. Больше всех отравленное Бездной, сердце дракона вытягивало жизнь из всего, до чего дотягивалось, словно пытаясь найти силы сделать новый удар. Оставлять его в Небесном городе было невозможно, и Юнсан улетел на крайний север, построив гробницу и спрятав сердце Оэлунна там. И с каждым годом холод сковывал эти земли всё сильнее.
Но если Циян пытался восстановиться, то Сораан приходил в упадок. Проклятье Юнсана казалось чем-то невозможным – ни одному дракону не под силу было сотворить подобное. И лишь в полном отчаянии, убив больше себя, чем младшего брата, и с тремя жемчужинами, Юнсан смог сделать слова былью. Ракшасы, младшие братья асур, обезумели практически сразу, теряя контроль над своим обликом и бросившись на поиски любой жизни, что могла хотя бы на секунду утолить их голод. Сами асуры зверели медленно, но пугающе, забывая свои личности и постепенно теряя чувства. Первую больше никто не видел, но Заан и Цен знали, что произошло.
Маленькая девочка, съев своё сердце, растворила себя в тенях, а среди людей стали появляться те, кто начал творить чудеса. Сначала простые и красивые, но с каждым новым волшебством больше приходила скорбь, чем радость. Говорили, что голос из тени ведёт колдунов и рассказывает им о волшебной речи и письменах, с помощью которых можно добиться всего, что ни пожелаешь. Но чем сильнее давило проклятие Юнсана, тем тяжелее давалась волшебная речь. И вот уже первый колдун, сказав вслух волшебные слова, умер, истекая кровью. Да и жили эти люди недолго, вспыхивая ярко, получая всё, что хотят, и умирая тяжело и страшно, ведь с каждым заклятием пропускали через себя Бездну. Тогда другой колдун догадался слова не говорить, а писать. И назвал эти записи печатями. А колдунов прозвали шэнми.
Разломы в Бездну все, даже в Сораане, были разорваны проклятием, но этого было мало. Как ни старался Юнсан, оставались Старшие, что, пусть и растеряли чувства, однако были в сознании. Хоть теперь это было похоже на пытку, но Заан и Цен могли контролировать остальных. Сораан всё больше походил не на город, а на псарню. Но отруби вожаку голову – и Бездна породит ему замену, это знал даже Тао.
«– Если Бездна не может создать кого-то на замену, пока асура жив, почему вы не поймали до сих пор Заана?
– Я боюсь, если бы это было так легко, то он всё равно убил бы себя, чтобы кто-то пришёл вместо него.
– А вы поймайте так, чтобы он не смог этого сделать».
Юнсан вспомнил эти слова, когда следил за колдунами, что придумали печати.
И однажды он вернулся в Сораан.
Но не для того, чтобы драться.
И лун-ван был первым, кто сотворил печать, что способна заковать демона.
И запечатал он в ней Третьего Старшего, отвечавшего за порядок и закон в Бездне, а печать бросил в центр океана, дабы никто и никогда не смог его освободить. Речь Бездны обернулась против самой Бездны, и знание это дошло до шэнми.
Запертый в печати, Заан не мог умереть. Но и выбраться тоже. А, значит, у асур никогда больше не будет вожака.
И несмотря на то, что разломы в Бездну всё равно открывались раз в год, хотел этого Юнсан или нет, несмотря на то, что Цен успел сбежать, а Ида создала проклятых, это всё были лишь трудности, которые стоило решить, чтобы навсегда отрезать Бездну от Цияна и избавить этот мир от Тени.
Пройдут годы, и обезглавленная, движимая лишь голодом Бездна пожрёт сама себя.
По крайней мере, должна.
А где-то на крайнем севере, что люди назовут Линьцаном, мёртвое сердце Оэлунна сделало удар.
Эпилог. Отвращение
Под ногами хрустела зола и обугленные куски черепицы. Пахло гарью, разрухой и сыростью, а каждый шаг поднимал в воздух густые пепельно-серые облака, противно липнущие к одежде и босым ступням.
На четвёртую неделю без работы Дэмин совсем отчаялся. С тех пор, как его вышвырнули на улицу, он уже долгое время жил впроголодь, и теперь с нарастающим беспокойством ощущал, что слабеет не по дням, а по часам. Его постоянно клонило в сон; тело становилось тяжёлым. Сегодня утром он с трудом разлепил глаза и подумал, что вскоре настанет тот день, когда он уже не сможет подняться.
В мастерской господина Тан можно было надеяться хотя бы на тёплый угол и чашу риса, а на воровстве и попрошайничестве долго не проживёшь. За воровство легко было расплатиться руками, а прохожие гораздо чаще пинали его, чем снисходили до подаяния.
Когда Дэмин впервые пришёл сюда, его привело любопытство. Люди собрались со всего города – оглушённые, с дикими взглядами, жаждущие мести за пережитый кошмар. Они следили за пожаром, пляшущим на изогнутых крышах, за треском голодного пламени, стремительно пожирающего хрупкие деревянные дома. Солдаты в драконьих масках щитами оттесняли толпу от огня и дыма, а жрец за их спинами сыпал проклятиями и долго что-то кричал. Цепенящий ужас, сковавший столицу в последние дни, быстро сменился злобой; за громкими речами слышались одобрительные возгласы из толпы. Жгли резиденцию придворного мага, человека, которого называли шэнми – человека, которого должны были казнить на рассвете, но позволили ему унести с собой жизни сотен людей.
Жрец говорил о жертвах, о чёрной магии и преступлениях перед Небесами, и его слова, казалось, заставляли ревущий пожар гореть ярче. Огонь поднимался волнами, принимая зловещие формы; здания складывались, заменив тротуары обрывами, заглушая крики по ту сторону ворот. Сжигали всё, что было связано с шэнми: от проклятых печатей до последней челяди из прислуги, чтобы не осталось ни следа, ни воспоминания, ни даже тени его. Огонь должен был очистить землю и осквернённые души, но Дэмин чувствовал в этом пламени что-то другое, знакомое, что-то ещё. Люди пятились, не в силах оторвать взгляда, заворожённые ужасом, а он застыл на месте, повернув лицо к бешено мечущимся теням.
И, когда пламя затихло, он впервые услышал. Услышал звук, тихий, как шёпот, зовущий его за собой.
Дэмин ещё раз огляделся, убедившись, что вокруг никого нет, и бесшумно проскользнул за ограду. Маленький, тощий и лёгкий, он ловко взлетел по камням и пролез через узкий пролом, цепляясь за уцелевшие булыжники костлявыми руками. Спрыгнув на землю, тут же метнулся за угол и затих, осторожно выглядывая в поисках патруля стражи.
Судя по всему, охрана стояла только у ворот и самых крупных лазеек. Основные силы гарнизона требовались для того, чтобы оцепить юго-западный квартал и подавить беспорядки; мародёры, конечно, воспользовались этим, чтобы вынести всё, сохранившее товарный вид. За два месяца Лоян так и не оправился от трагедии, а к пепелищу люди боялись не то что подойти – лишний раз взглянуть на него.
Дэмин тоже боялся. Несмотря на подступающую голодную смерть, потерять руки за мародёрство он желал ещё меньше. Ему ужасно хотелось выяснить, куда зовёт этот шёпот, но приближаться, пока здесь сновали гвардейцы, было сродни самоубийству. Дэмин не выжил бы в трущобах Лояна, если бы не умел быть осторожным. Теперь же он просто считал, что уже нечего терять.