Войцех Сомору – Сказки тени (страница 51)
А даже если бы ему сказали обратное, он бы не поверил.
– Тебе стоило рассказать отцу об этом мальчике, Кан. – Лин всегда внимательно слушал, когда выбирался к границе с Империей. Видит Небо, форт Илао стал настоящей отдушиной для него. Поставить бы во все гарнизоны таких Канов – цены бы им не было. Второй год около рудников царил мир. И Лин не мог поверить, что это сын Аманя… может, Небо решило так зло пошутить?
– Не хотел, у папы и без того много дел. – Кан поставил над костром небольшой котелок и щедро высыпал туда трав. – Как думаете, что его ждёт?
– Ничего хорошего, если останется там же, в трущобах. Проклятые… Твой отец не согласен со мной, но ему нужно отгородиться от влияния Бездны. Это всегда заканчивается плохо.
– Этому у вас учат в Храме? Папа говорил, что там пытают.
– Твой отец не любит, когда ему указывают. Но иногда необходимо оставить свою гордость при себе. А иногда – пожертвовать собой ради блага.
– Кхм… Это точно не то, что он бы посоветовал, – улыбнулся Кан. – Мне кажется, что, если бы я рассказал ему о Дэмине, он бы приказал его сжечь от греха подальше. Я этого не хочу. И чтобы мальчика пытали – тоже.
– Ты пытаешься устоять на двух льдинах, Кан, – Лин покачал головой. – Ну, хотя бы с благой целью. Тебе нужна будет моя помощь во время этого Ночного шествия?
– Нет, спасибо, справимся сами. Только с шахтами после.
– Начинает входить в привычку, – улыбнулся Лин. – Когда тебя повысят и вернут в столицу, будет грустно.
– Да меня даже начальником гарнизона так и не назначили. Но в форте с вами солидарны. – Кан отмахнулся: – Найдут ещё кого-нибудь толкового.
– Беда… – Сяо внимательно читал полученную от гонца бумагу. Не поскупились, сволочи, даже не на дощечке прислали, и надо же получить такое перед самим Ночным шествием. Выругавшись, он свистнул второму капитану и помахал бумагой. – Слышь, где наш цзюэ?
– Да с Жрецом уехал переговариваться.
– Ага… Зови остальных. Поговорить надо. Тут из Лояна весточка.
– Без Циня?
– Так о нём и весточка. – Сяо почесал затылок, не веря тому, что говорит это вслух: – Арестовать его приказывают. Госизменник, пишут.
– Наш цзюэ?!
– Что написано, то и читаю. Личная стража Императора прибудет через час. А знаешь, что ещё прислали? Повысили его. До начальника гарнизона. – Сяо сплюнул. – Повысили и теперь казнят. Задержалось, видимо, письмо о повышении. Да марш остальных звать, говорю! В кабинет цзюэ.
Со дня покушения они никогда не собирались вместе в кабинете начальника гарнизона. Это было странно и тревожно. Сяо, как самый старший и получивший письмо, стоял в центре и ждал, когда дверь захлопнется за последним капитаном, а затем ещё раз зачитал престранное послание, в котором говорилось, что Цинь Кан подлежит немедленному аресту и передаче личной страже Императора как госизменник. Никто из пятерых офицеров в кабинете ровным счётом ничего не понимал и даже представить себе не мог Циня, предавшего Империю, но посвящать в подробности их явно не собирались.
– Слушай, Сяо, ты что-то точно напутал. Быть такого не может. – Один из капитанов жадно смотрел на бумагу, но, вот беда, грамоте научен не был, а потому приходилось верить тому, что им рассказал встревоженный Сяо. – Да он нам всю плешь проел про Империю и порядок, какой изменник?
– А ты возьми и прочти по-другому. Или я и гонца с охраной внизу выдумал? На стену залезь – там тебе столичные башку-то твою пустую стрелой почешут ещё небось. – Сяо нахмурился. – Что делать будем?
– Как что… Арествы… Арестова… Связать?
– Дурак ты. – Сяо скрестил руки на груди. – Ты с каких это пор под столицу ложишься? Тебе вон тот гонец что хорошего сделал?
– Да ничего.
– А безумный цзюэ? Он что, сдал нас после покушения? Вы тут все должны были в кандалах ходить. Или, может, это не он еду в форт выбил? Я тебе это тоже говорю, Хао, на меня посмотри! Кто вчера ему долгих лет здравия за кормёжку желал? А в лазарет лекарств нам Лоян поставил? Помнится мне, это от отца Циня приехало. А печати эти проклятые?
– Ты чего раздухарился, Лян?
– Да я понять не могу, когда на севере стали уважать крючкотворов, а не людей. Да плевать Лояну на нас было, есть и будет, а мальчишке этому не было. Должны мы ему тут, и всё. Как Цзыдань помер, так мы без цзюэ несколько раз отправились бы туда же. Я не крыса южная, мой отец долг отдавать с младых ногтей учил, а его – дед, а деда – прадед.
– Ну не прятать же его, Сяо! И стражам что говорить?
– Да я вот думаю… – Сяо усмехнулся и хрустнул пальцами. – Цзюэ-то наш – шэнми. А, может, заколдовал он нас? Так уж заколдовал, что, мол, не помню я и не знаю ничего, Бездна их, проклятых, знает.
Капитаны переглянулись.
– А солдаты?
– Могут сдать. Но сначала нас допросят. То, что он шэнми, все подтвердят, нечего нам предъявлять. А цзюэ не дурак, успеет отъехать. Есть у меня мысль, как его предупредить. Ну так что?
– Заколдовал?
– Заколдовал.
– Всех.
– Да он всегда колдовал, проклятый!
– Делай, Сяо. Небо с мальчишкой, душа добрая.
Капитан Лян Сяо достал деревянную дощечку, криво нацарапал на ней несколько иероглифов и подошёл к жёрдочке, на которой сидел пустынный сокол. Привязав к лапке записку, он освободил птицу и открыл окно, выходившее на сторону Линьцана.
– Давай, Дэлун, или как тебя там… Лети к хозяину. – Сяо оглянулся на капитанов: – Что стоите? Поднимайте солдат, ищем проклятого!
За две недели до того, как стража стояла у ворот форта Илао, Император Хань Ян-ди внимательно слушал старшего сына, который принёс прискорбные вести. В руках он держал письмо, которое перехватила тайная канцелярия, и Императору очень не хотелось верить в услышанное. Но он не был дураком.
– Цинь обещал закончить свои печати через год. Какая жалость.
– Я не думаю, что он блефует с Чанкином, отец. Судя по всему, шэнми действительно собрался сбежать.
– И продать свою свободу за каменную армию. Что ж… Мы не можем допустить того, чтобы весы склонились в сторону Чанкина. – Император нахмурился, хотя больше всего на свете ему хотелось лично сжечь Аманя. – Как невовремя. Видит Небо, это худшее время для Империи, чтобы избавиться от Циня. Юг на грани бунта, царство Рэн вот-вот объявит войну, если ещё и Чанкин заполучит шэнми…
– Что прикажете, отец?
– Казнить. Без шума. Опоить, допросить без печатей и казнить. С семьёй разберёшься позже.
– Слушаюсь.
Первый принц прекрасно знал этот обманчиво-холодный тон Императора, и самым мудрым решением сейчас было молча выполнять приказ, пока отец ещё справляется с гневом.
Проследив за тем, как двери захлопнулись за спиной сына, Император едва слышно выругался.
– Хитрая, вечно себе на уме, гадюка – вот ты кто, Цинь Амань.
Амань успел подумать об этом перед тем, как мир начал расплываться перед его глазами. Не стоило принимать еду в доме первого принца… Не стоило принимать приглашений, ни одного, никогда. Если бы он мог освободить свой разум от зелья, он бы… Он бы… Как глупо.
Амань очнулся в давно знакомом каменном мешке, в недрах сыскного приказа. Два стражника в драконьих масках тут же направили на него копья, а руки, перетянутые верёвкой, совсем его не слушались. Кое-как сев, Амань криво усмехнулся:
– Расслабьтесь, дорогие мои, вы же печати отобрали.
Острия копий угрожающе уткнулись в шею, и Амань замолчал, всем видом показывая, что он понял намёк.
Узнали-таки о его переписке, а значит, из этого застенка живым он не выйдет. Что ж, Амань сам бы поступил так же на месте Императора. Только ещё руки отрубил бы, желая обезвредить. С другой стороны, может, они и так уже омертвели – сколько времени он здесь? Стража вряд ли будет щедра на разговоры, а вот его величеству Хань Ян-ди о пробуждении проклятого сообщат. Амань лихорадочно думал о том, что делать, но он был всё ещё слаб от зелья: мысли путались, а во рту чувствовался предательский привкус крови. Выбраться отсюда, и что потом? Вряд ли его резиденцию оставили без охраны. Скорее всего, там и будут ждать. Значит, надо уйти из города. В душу впились когти боли от мысли о Сюин и жене, но это эмоции, которые сейчас могут лишь загнать его в могилу. Стоит выбраться из города и отправить весть Лину – тот присмотрит за Каном, а сам Амань придумает, что делать дальше.
А как выбраться? Стражи беседовать с ним не собирались и следили за каждым его движением, выбора у него особенно и не было. Невольно всплыли воспоминания о последней настоящей войне: молодой и отчаявшийся Лин и его безумная выходка. Стоит учиться у врагов. И Амань мысленно представил проклятые печати. Кажется, от задуманного его сердце замерло.
Шэнми чертили печати, используя язык Бездны, древний, почти забытый и проклятый. Они могли бы колдовать сильнее, если бы говорили, а не писали, но каждое слово, сказанное вслух, отражалось на людях, вгрызаясь в слабое тело и грозя уничтожить. Проговорить заклинание было сродни самоубийству. И всё же каждый, кто хранил почти утраченные знания шэнми, знал, как звучит проклятая Небом речь.
Аманю потребовалось всего два слова Бездны, чтобы начать захлёбываться кровью. Два слова, от которых горло каждого стража будто вспороло лезвием. Они даже не успели вскрикнуть – только упали замертво. Закашлявшись, Амань подполз к копью, кое-как разрезал верёвки на руках, но пальцы его не слушались. Времени не было, и он рыкнул третий слог, растворяясь в тенях и навсегда теряя свой голос.