Войцех Сомору – Сказки тени (страница 53)
Вместе со злостью пришла уверенность и спокойствие. Мысли о неправильности самого существования Бездны плыли по кругу, а Тао продолжал держать защиту, растеряв само время и решив, что остановится, только когда последние силы иссякнут.
А Тень билась у невидимого барьера.
Мир качался и страдал. Море пенилось, реки выходили из берегов, а земля стонала от боли и пламени, разгорающегося под ней. Ветра потеряли свои пути, и… это становилось любопытно.
Маленькая рыжая лиса бежала туда же, куда торопился глупый птенец, – к развязке. Они все почувствовали, как Бездна добралась до Истоков, пламя их мира обгладывало столько душ, что становилось даже весело.
И всё же, пока её братья были заняты катастрофой в Цияне, Ида хотела посмотреть на конец пути Оэлуна. Кто бы мог подумать, что он зайдёт настолько далеко. Был бы рядом с ним Заан – смог бы направить Тень в течениях самих Истоков, но ему ещё предстоит поучиться держать свои амбиции в узде. Забавно. Лисица остановилась на краю опушки, смотря на то, во что превратился Оэлун. Успей она на мгновение раньше птенца – забрала бы жемчужину себе, но дэв оказался проворней и ещё пытался как-то сопротивляться. На секунду лиса задумалась, вмешиваться или нет, однако Юнсан был жив – его сердце стучало так громко, что только дурак не услышит, и она решила не рисковать. Она не могла сражаться. А птенец играл на своей флейте, так отчаянно, что даже красиво. Лисица скалилась, недовольно следя за тем, как поднимается голова Юнсана.
Вот обессиленный Тао упал на землю, теряя сознание, а Юнсан выплюнул и тут же поймал лапой драгоценный камень. Омерзительная вспышка света разогнала Тень, кровь Оэлуна, пропитавшая землю, приняла удар лун-вана, накалилась и тут же застыла. Лисица подцепила лапой крохотную затвердевшую каплю… и тут же отпрыгнула от жалящих синих искр. Как интересно. И насколько глубоко кровь испортила землю? Камни, из которых можно высечь небесный огонь, – в мире людей им достойным образом найдут применение.
А Юнсан, шатаясь, подполз к трупу своего брата и рухнул на него. Кажется, он плакал. Так по-людски. До ушей лисицы долетало бормотание.
– Оэ… Что ты натворил, Оэ…
Кажется, он всё равно не видит, что куда больше натворил сам. Выбирать – стая или цепи, порядок или брат – наверное, трудно. Ида не знала. Но наблюдала с интересом.
И издалека. Вокруг столько теней, а лун-ван так разбит, что он её даже не почувствует.
Что же это получается, Заан был прав? Он говорил, что Оэлун уничтожит своего брата, и, похоже, его слова были пророческими.
Но дракон вдруг сделал вдох и встал. Ида обмерла. Волоча за собой сломанную лапу, он приблизился к телу Оэлуна и вспорол его грудь острыми когтями. Ломая кости, он вырвал сердце брата, и вокруг гулким эхом раздался его помертвевший голос. Казалось, Юнсан за день постарел на тысячу лет.
– Я, лун-ван, царь драконов, хозяин стихий и владыка морей…
Ида обернулась рыжей девочкой прежде, чем Юнсан закончил первую фразу. Так не начинается ничего хорошего. Ида не могла с ним справиться, но речь… Скажешь одно слово – и она всегда знает, каким будет последнее. И что с этим делать. Тихий шёпот Иды вторил Юнсану:
– Я, Ида, Первая Старшая…
– Кровью брата своего…
– Кровью своей…
– Проклинаю порождения Бездны…
– Одаряю род людской…
– Свет солнца отрекается от вас…
– Речь Бездны даруется вам…
– Украденное вами да утечёт от вас…
– Ворожба да проснётся в вас…
– Да вернётся вам то, из чего вы созданы…
– Пороки ваши да проложат путь вам…
– Лишая братства и родства.
– В Бездну, из которой нет возврата.
– Чувства. Разум. Знания. Тень подражала и перенимала. И да вернётся это в Циян и не будет вам доступно никогда.
– Сила. Власть. Тайны. То, что Небо скрывает и не даёт вам. И да не отдадите вы это никому.
– Пока не поглотите сами себя.
– Пока не вернёте Тени то, что отнято.
– Миру вашему не будете дороги.
– Пути пока не проложите.
– Кровью брата своего заклинаю.
– Сердцем своим заклинаю.
– Во веки веков.
– Во веки веков.
И когда Юнсан завершил проклятие, солнце вспыхнуло так ярко, что те, кто смотрел в этот миг на Небо, ослепли.
А Ида вырвала коготками своё сердце и съела его, опадая на землю и растворяясь в проклятии своём.
Тао очнулся в городе дэви. Он не помнил, чем закончился тот день, а Юнсана и след простыл, но его успокоили, сказав, что тот занят похоронами брата. Катаклизм в Цияне удалось взять под контроль, но последствия были слишком чудовищны для людей. Смертные тоже видели битву двух драконов и занесли этот страшный день в историю как
Но Юнсану было не до человеческих россказней. Кровь его брата проникла в землю слишком глубоко, и он поднял горы, чтобы похоронить её. Юнсан сжёг тело, но вот сердце Оэлуна, даже мёртвое, огню не поддавалось. Оно оставалось холодным, как лёд. Дочерна отравленное Бездной, сердце вытягивало жизнь из всего, к чему прикасалось, словно пытаясь найти силы сделать новый удар. Оставлять его вблизи от людей было невозможно, и Юнсан улетел на Крайний Север, построив гробницу и спрятав сердце Оэлуна там. И с каждым годом холод сковывал эти земли всё крепче.
Но если Циян пытался восстановиться, то Сораан приходил в упадок. Проклятье Юнсана казалось чем-то невозможным – ни одному дракону не под силу было сотворить подобное. И лишь в полном отчаянии – убив больше себя, чем младшего брата, – и с тремя жемчужинами, Юнсан смог сделать слова былью.
Она, съев своё сердце, растворила себя в тенях, а среди людей стали появляться те, кто начал творить чудеса. Сначала простые и красивые, но с каждым новым колдовством они больше приносили скорбь, чем радость. Говорили, что голос из Тени ведёт проклятых и рассказывает им о речи и письменах, с помощью которых можно добиться всего, что только пожелаешь. Но чем сильнее давило проклятие Юнсана, тем тяжелее давалась речь. И вот уже первый проклятый, сказав вслух колдовские слова, умер, истекая кровью. Да и жили эти люди недолго, вспыхивая ярко, получая всё, что хотят, и погибая тяжело и страшно, ведь с каждым заклятием пропускали через себя Бездну.
Тогда один проклятый догадался не говорить, а писать.
И назвал он записи печатями.
Все разломы в Бездну, даже в Сораане, разорвало проклятие, но этого было мало. Как ни старался Юнсан, оставались Старшие, которые, пусть и растеряли чувства, сохранили рассудок. Хоть теперь это напоминало пытку, но Заан и Цен могли контролировать остальных. Сораан всё больше походил не на город, а на псарню. Но отруби вожаку голову – и Бездна породит ему замену, это знал даже Тао.
Юнсан вспомнил эти слова, когда следил за проклятыми, которые придумали печати.
И однажды он вернулся в Сораан.
Но не для того, чтобы драться.
И Юнсан был первым, кто сотворил печать, способную заковать демона.
И запечатал он в ней Заана, сильнейшего из трёх Старших, а печать бросил на дно океана, дабы никто и никогда не смог его освободить. Речь Тени обернулась против самой Тени, и знание это дошло до тех проклятых, которых потом станут называть шэнми.
Запертый в печати, Заан не мог умереть. Но и выбраться тоже. А значит, у асур больше никогда не будет вожака.
И несмотря на то что разломы в Бездну всё равно открывались раз в год, хотел этого Юнсан или нет, несмотря на то что Цен успел сбежать, а Ида создала проклятых, это были лишь трудности, которые стоило решить, чтобы раз и навсегда избавить Циян от тени, что он отбрасывал.
Пройдут годы – и обезглавленная, движимая лишь голодом Бездна пожрёт сама себя.
По крайней мере, должна.
А где-то на Крайнем Севере, который люди назовут Линьцаном, мёртвое сердце Оэлуна сделало удар.
Эпилог. Отвращение
Под ногами хрустела зола и обугленные куски черепицы. Пахло гарью, разрухой и сыростью, а каждый шаг поднимал в воздух густые пепельно-серые облака, противно липнущие к одежде и босым ступням.
На четвёртую неделю без работы Дэмин совсем отчаялся. С тех пор как его вышвырнули на улицу, он уже долгое время жил впроголодь и теперь с нарастающим беспокойством ощущал, что стремительно слабеет. Его постоянно клонило в сон; тело становилось тяжёлым. Сегодня утром он с трудом разлепил глаза и подумал, что вскоре настанет день, когда он уже не сможет подняться.
В мастерской господина Тана можно было надеяться хотя бы на тёплый угол и чашу риса, а на воровстве и попрошайничестве долго не проживёшь. За воровство легко было расплатиться руками, а прохожие гораздо чаще пинали его, чем снисходили до подаяния.
Впервые Дэмина сюда привело любопытство. Люди собрались со всего города – оглушённые, с дикими взглядами, жаждущие мести за пережитый кошмар. Они следили за пожаром, пляшущим на изогнутых крышах, за треском голодного пламени, стремительно пожирающего хрупкие деревянные дома. Солдаты в драконьих масках щитами оттесняли толпу, а жрец за их спинами сыпал проклятиями и долго что-то кричал. Цепенящий ужас, сковавший столицу в последние дни, быстро сменился злобой; за громкими речами слышались одобрительные возгласы толпы. Жгли резиденцию придворного шэнми, человека, которого называли шэнми, – человека, которого должны были казнить на рассвете, но позволили ему унести с собой жизни сотен людей.