Война Владимир – «Иран: Соль на губах. История одной жизни и тысячелетий» (страница 1)
«Иран: Соль на губах. История одной жизни и тысячелетий»
Глава
Персия и Иран: Сон Астиага
Рассказ старого учителя .
Сон, который никак не кончится .Вы знаете, дети, говорят, что историю делают цари и полководцы. Но я, просидевший полвека над пыльными фолиантами и школьными тетрадями, скажу вам другое: историю делают сны. Сны правителей – и сны народов. Было это так давно, что даже звезды на небе стояли иначе. Мидийскому царю Астиагу приснился сон, будто из чрева его дочери выросло дерево, которое покрыло своею тенью весь мир. Халдеи-толкователи, потирая руки, объяснили царю: у дочери родится сын, который завоюет вселенную. Так и вышло. Внук Астиага, персидский царь Кир, покорил окрестные страны, а его преемники превратили Персию в громадную державу – от Инда до Нила, от Кавказа до Эфиопии. И в ознаменование своей славы они приказывали выбивать барельефы на скалах, чтобы даже через тысячи лет путник в пустыне видел эти гордые фигуры в высоких тиарах, победно взирающие на мир. А потом случилось то, что случается со всеми деревьями, выросшими слишком быстро. Персидское царство пало. Его сжигали и топтали греки, арабы, монголы, тюрки. От той великой державы осталась только тень – иссохшая, обнищавшая, забытая Богом и людьми страна, которую по привычке называли Персией. И вот тут я хочу, чтобы вы внимательно вчитались в слова одного русского путешественника, писавшего больше ста лет назад, на заре двадцатого века. Он смотрел на те же барельефы, что и мы с вами, и думал о том же, о чем думаю сегодня я: «Если бы они могли ожить и спуститься вниз, взглянуть на Персидское царство теперь, гордый взор их померк бы… ибо нет теперь во всей Азии более несчастного, более жалкого царства, чем персидское. Оно еще очень велико, но мерзость запустения так и кидается в глаза… Вся Азия пробуждается, но меньше всего это было заметно в Персии». Этот человек ошибся только в одном. Он написал эти строки как раз в тот миг, когда старая, сонная, «жалкая» Персия уже начала просыпаться. Но пробуждение это было таким страшным, таким кровавым и запутанным, что, может быть, лучше бы ей и дальше спать под жгучим солнцем своих пустынь… Меня зовут Насер-хан. Мне восемьдесят семь лет. Я родился при дворе последних Каджаров, учился при Пехлеви, сидел в тюрьме при аятоллах и, если Бог даст, умру свободным человеком в той самой стране, которую так и не понял до конца. Я хочу рассказать вам о том, каким был Иран, когда я был мальчишкой, и каким он стал теперь, когда я уже одной ногой в могиле. Это рассказ не о политике. Это рассказ о том, как сон Астиага обернулся кошмаром для его правнуков.
Глава первая. Соль на губах и снег на вершинах
(Урок географии, которого не было в учебниках)
Дети, вы любите смотреть на карту? Когда я был маленьким, у моего отца была карта, отпечатанная в Петербурге. Она висела на стене, пожелтевшая от времени и копоти керосиновой лампы. На ней Персия была розовой. Почему розовой? Не спрашивайте. Может быть, потому что картографы хотели видеть нашу страну цветущим садом, а не выжженной пустыней.
Я часто просиживал перед этой картой часами. Мой палец путешествовал от синего пятна Каспия до зеленых равнин Месопотамии, от скалистого Загроса до песков Белуджистана. И отец, глядя на мои блуждания, однажды достал с полки толстую книгу в потрепанном кожаном переплете.
– Вот, – сказал он, – здесь написано про нашу землю. Умные люди писали. Русские. Они видели нас со стороны. Иногда лучше видно со стороны, чем изнутри.
Книга называлась просто: «Иран». И начиналась она с описания природы. Я хочу прочитать вам сегодня несколько строк оттуда. Слушайте внимательно. Потому что природа – это не просто горы и реки. Это судьба.
«Иранское плоскогорье… представляет широкий перешеек между Каспийским морем и Персидским заливом… Дороги из Туркестана, Китая, Тибета и Ост-Индии… проходят через Персию. Таким образом Иранское плоскогорье – настоящая "проходная" страна».
Понимаете? Мы всегда были проходным двором. Через нас шли армии, караваны, пророки и завоеватели. Александр Македонский, арабы с зелеными знаменами, Чингисхан, Тимур Хромой – все они топтали нашу землю. Мы не могли закрыть ворота, потому что горы, которые нас окружают, – это стены без дверей. В них есть только проходы, ущелья, перевалы. И каждый, кто был силен, входил в эти ворота.
Но послушайте дальше:
«Подобно плоской, неправильной чаше, Иран обращен ко всем соседним странам высокими краями. Длинные горные цепи Загроса составляют границу с Месопотанией… Склоны их зелены, вершины одеты снегом, а внизу, по обе стороны, развертываются жаркие равнины».
Я видел Загрос своими глазами. Когда мне было двадцать лет, я бежал из Тегерана от английских штыков и пробирался в Исфахан через эти горы. Это было весной. Внизу, в долинах, уже все выгорело, трава стала желтой, воздух дрожал от зноя. А мы поднимались выше, и вдруг – о чудо! – начался лес. Настоящий лес, с дубами, с фисташковыми деревьями, с прохладой. А еще выше лежал снег. Мы пили воду из ручьев, и она была такой холодной, что ломило зубы. А внизу, за перевалом, нас ждала раскаленная пустыня.
Так и живем: между снегом и песком. Между прошлым и будущим. Между надеждой и отчаянием.
«На северную окраину Ирана – Альборс, увенчанный величавым, почти потухшим вулканом, который персы называют Демавенд (5645 м. высоты), является преградой, за которой плещется Каспийское море».
Демавенд… Вы видите его из Тегерана в ясные дни. Он стоит, как старик в белой чалме, и смотрит на нас сверху. Говорят, в его недрах до сих пор горит огонь. Зороастрийцы, древние огнепоклонники, считали его священным. Они верили, что там, в глубине, скрыта тайна мира. А может быть, там просто спит дракон, который однажды проснется.
Я поднимался на Демавенд. Да, в молодости я был глуп и силен. Мы шли три дня. Ночью на вершине холод пронизывал до костей, а днем солнце жгло так, что плавились камни. Но когда мы стояли на краю кратера и смотрели вниз, на облака, плывущие под нами, я понял, что значит быть иранцем. Мы живем высоко, над миром, но дышим пеплом и серой.
«На обширном пространстве между цепями Загроса и цепями Альборса развертывается само плоскогорье. Оно не слишком высоко… И вот с востока в эту равнину вторгаются длинные цепи громадной снеговой системы Гинду-Куша… Вся восточная часть Ирана наполнена этими высокими отрогами… За ними лежит Индия, сказочная страна».
Восток Ирана – это другой мир. Там начинаются пески. Я был там один раз, в молодости, когда искал работу у одного ханамирзы в Хорасане. Это край, где время остановилось. Дороги туда ведут через перевалы, заваленные снегом. Люди там живут бедно, но гордо. Они говорят на старом языке, почти не изменившемся за тысячу лет. Они помнят, что их предки видели Бабура и Тимура. И они ненавидят центральную власть – любую, тегеранскую ли, исламскую ли.
А теперь самое страшное, дети:
«Известно, что через весь Старый Свет, от Атлантического океана и почти до Японского моря, простирается широкая полоса стран бездождія, занятых пустынями и степями. Иран лежит в этой полосе, и для средины его бедствіе страшной сухости усиливается еще тем, что плоскогорье, как стенами, отгородилось со всех сторон валами высоких гор. Оттого в средине Ирана лежат пустыни. К пескам их примешано немало соли, и ветер в жгучие часы летнего полудня несет оттуда соленую пыль. Здесь встречаются плоские впадины, где наблюдается наибольшее скопление соли. Иногда сухая кора ее покрывает все пространство и хрустит под ногой любопытного путешественника. Персияне называют их "кавир". Большая пустыня, подступающая чуть не к самым воротам Тегерана, называется "Дашт-и Кавир" – Соленая пустыня».
Пустыня… Кавир… Я много раз ездил через нее. Знаете, что такое кавир? Это не просто песок, как в Сахаре. Это соляная корка, которая трескается под ногами. Иногда она выдерживает человека, иногда проваливается, и тогда вы оказываетесь в соленой жиже, которая разъедает кожу. Там нет воды. Там нет жизни. Только миражи. Вы видите озера, пальмы, города. Подъезжаете ближе – а там снова соль и раскаленный воздух.
И посреди этой пустыни, там и сям, как острова, стоят оазисы. Города, где бьют ключи, где течет вода из подземных каналов – канатов, которые прорыли еще при Ахеменидах. Мы живем в этих оазисах. Мы жмемся друг к другу, потому что вне оазиса – смерть. Может быть, поэтому мы так цепляемся друг за друга, за род, за веру. Пустыня научила нас выживать вместе. Но она же научила нас и ненавидеть чужака – ведь воды на всех не хватит.
«На гребнях высоких гор Ирана, на отдельных вершинах их снег лежит непраздно. В жаркое время года лучи солнца плавят его. Воды талых снегов стремятся по склонам вниз ручьями и речками. С наружных склонов они сбегают в море, в Персидский залив с Загроса, в Каспийское море с Альборса».
Вот наша надежда – снега на вершинах. Каждую весну они тают и дают жизнь. Реки, которые текут с гор, – это артерии Ирана. Но посмотрите: все они текут наружу, к морям, или внутрь, в пустыню, где исчезают бесследно. Ни одна из них не судоходна. Ни одна не соединяет нас. Мы – страна, где вода уходит в песок.