Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 87)
— Прости меня, Шерзад, милая! — взмолилась Мари-Жозеф. — Я никогда не видела салюта, во всяком случае такого мощного, я и представить себе не могла, как это бывает, — но все хорошо, это не война, это не пушки, не мортиры. Успокойся, не дрожи. Это земные люди играют.
Вскарабкавшись на помост, Шерзад прильнула к Мари-Жозеф и обняла ее, успокоенная, утешенная. Тело ее сияло, словно освещаемое изнутри. Мари-Жозеф погладила ее по длинным жестким мерцающим волосам, расчесав все спутанные пряди, кроме одной, в которую был вплетен локон ее покойного возлюбленного.
Она не стала распутывать локон, свитый на память об умершем, а только задумчиво его погладила. На ее ладонях заиграл свет.
— Шерзад, — спросила Мари-Жозеф, — где твой возлюбленный нашел перстень с рубином?
Глава 23
Воскресным утром, когда король со своим семейством отправился слушать мессу, Мари-Жозеф, растолкав толпу просителей, бросилась к его ногам. Она не произнесла ни слова, лишь, держа обеими руками, протянула ему письмо. Она боялась, что он не примет прошения, но осмелилась поднять на монарха глаза. Он смотрел на нее совершенно безучастно: взор его не выражал ни раздражения из-за того, что она решилась явиться незваной, ни удовлетворения тем, что наконец он подчинил ее своей воле.
Он взял письмо.
Люсьен стоял в Мраморном дворе, весь в красных и белых лентах, нашитых на его охотничий костюм и ниспадающих к его ногам, и остро ощущал нелепость происходящего. «Если бы это происходило весной, — размышлял он, — я мог бы сойти за майское дерево»[14].
— Нужно добавить еще лент, месье де Кретьен, — повелел его величество. — Они будут покачиваться: ваша лошадь должна к ним привыкнуть.
Костюм Людовика украшали такие же ленты.
— Моя лошадь привыкла к разрывам ядер и свисту картечи, ваше величество, — заверил его Люсьен. — Она не заартачится, заметив несколько флажков.
Зели стояла возле ведущей во двор лестницы, непривязанная, с опущенными поводьями, а мимо нее галопом проскакали участники карусельного отряда его величества: на их запястьях, плечах и коленях развевались ленты. Чубарые китайские кони взбрыкивали, стараясь сбросить седоков, и пронзительно ржали, когда ленты касались их боков. Показывая белки, они выкатывали глаза от страха и волнения. Поблизости королевский шталмейстер пытался успокоить фыркающего скакуна его величества, который так и рвался к своим товарищам — поиграть, притворившись напуганным.
— Еще лент! — распорядился его величество.
Королевский портной наскоро приметал несколько лент к добротному бархатному охотничьему костюму Люсьена.
Его величество протянул Люсьену сложенный лист бумаги.
Люсьен развернул прошение Мари-Жозеф, зная, что в нем увидит. Он сам порекомендовал ей быть как можно более краткой.
— Пожалуйста, объясните мне, что это значит, месье де Кретьен, — велел король.
— Морские люди резвятся в обломках затонувших кораблей, ваше величество, — сказал Люсьен. — Золото и драгоценности служат им украшениями. Их дают поиграть детям, а те забавляются жемчужными ожерельями, а потом опускают в воду и забывают — ведь они всегда могут найти еще.
— Мадемуазель де ла Круа пытается таким образом спасти жизнь русалки. Довольно лент!
Портной удалился, почтительно пятясь.
— Да. Но я верю, что это правда.
— Неужели вы верите и в рассказы морской твари?
— Я верю, что мадемуазель де ла Круа точно описывает то, что поет ей русалка.
— Но нет никаких доказательств.
Люсьен вынул из кармана перстень с рубином и преподнес его величеству. Кольцо он извлек из гроба водяного, который вернули с полдороги к морю.
— Оно было на Шерзад, когда ее пленили.
— Почему я должен этому верить?
— Потому что я сказал, что это правда, — отрезал Люсьен: никогда прежде он не позволял себе говорить с монархом таким тоном. Он церемонно поклонился. — Я могу идти?
— Разумеется, нет. Без вас отряд не выполнит фигуры.
Люсьен вышел из Мраморного двора и что-то сказал на ухо Зели; она встала на колени.
Арабская кобыла прошла по булыжнику Министерского двора, рысью проскакала на утоптанный грунт площади Оружия и легким галопом двинулась на свое место в карусельном отряде его величества. За Люсьеном плескались и, словно переговариваясь, хлопали на ветру ленты. Его величество возглавил отряд, сдерживая нервно гарцующего скакуна; его ленты развевались, взлетали и опускались, вторя колебаниям локонов медно-рыжего парика. Он занял место в середине.
Плечом к плечу участники королевского отряда размеренным шагом пересекли площадь Оружия. Потом, не сбавляя той же рыси, шестнадцать лошадей повернули налево, остальные шестнадцать — направо, поравнялись, разминулись, и шеренга разделилась надвое. Его величество возглавил первую шеренгу, герцог Бургундский — вторую, повторявшую, точно в зеркале, рисунок первой. Две шеренги снова разделились надвое, во главе двух новых встали герцог Анжуйский и герцог Беррийский на чубарых пони, словно удвоив зеркальные отражения. Пустив лошадей легким галопом, эти четыре шеренги выполнили сложное и рискованное упражнение.
С четырех сторон площади Оружия четыре конские шеренги повернули в центр, перешли на быстрый галоп и стремительно поскакали навстречу друг другу. Посреди площади лошади перестроились в затылок и, почти соприкасаясь и не сбавляя темпа, пронеслись сквозь оставленный в центре проем.
Четыре шеренги сплелись заново, образовав две, и эти две выстроились друг против друга. Всадники поклонились, причем герцог Бургундский отдал поклон его величеству, а герцог Беррийский — герцогу Анжуйскому. Люсьен оказался напротив Бервика и обменялся с ним холодным, чопорным приветствием. Две шеренги вновь поравнялись, разминулись, слились и остановились плечом к плечу перед лицом его величества.
— Прекрасно! — похвалил его величество, принимая их салют.
Хотя Люсьен до сих пор испытывал раздражение оттого, что король усомнился в его искренности, он невольно почувствовал, что растроган.
Его величество развернул крупного чубарого коня и увел свой отряд с импровизированного ипподрома. Остальные всадники потрусили в стойло, однако король отъехал в сторону.
— Месье де Кретьен, следуйте за мной! — велел он.
Люсьен поскакал за его величеством по садам, по склону холма к фонтану Аполлона. Вытащив из ножен на поясе кинжал, он на ходу стал обрезать украшавшие его платье ленты, где только мог дотянуться.
Под пологом шатра, в жарком, знойном, влажном воздухе трепетала печальная песнь русалки. Отец де ла Круа ожидал их в лаборатории, еще более бледный и изможденный, чем обычно. Мадемуазель де ла Круа, шепотом напевая, о чем-то переговаривалась с русалкой. Слуги устанавливали резную деревянную раму, поместив внутри ее глобус.
— Отпустите их, месье де Кретьен, и приведите мадемуазель де ла Круа, — приказал король.
Шерзад зарычала, пробормотала что-то и скрылась в мутной воде. Мари-Жозеф узнала шаги Люсьена у себя за спиной на дощатом настиле.
«Он уже не появляется как по волшебству, — сказала она себе. — Я всегда чувствую его приближение…»
— Его величество желает видеть вас.
— Благодарю вас, — сказала Мари-Жозеф. — Вы даже не можете представить себе, насколько я вам благодарна…
— Оставим это, — прервал ее он, — ведь дело касается нас обоих.
Мари-Жозеф последний раз погладила Шерзад по плечу, ободряя и успокаивая, свернула влажную, измятую морскую карту и следом за Люсьеном прошла в лабораторию. Намокшие подолы платья и нижних юбок шлепали ее по лодыжкам. Сегодня она продуманно выбрала наряд и облачилась в придворный роброн, открывавший плечи и грудь куда больше, чем ей представлялось благопристойным, но значительно более скромный, нежели туалеты принцесс.
Она сделала реверанс, и король повелел ей подняться. Он остался в лаборатории с братом, сестрой и Люсьеном. Мари-Жозеф выпрямилась, почти встретившись с ним взглядом. «Он не намного выше меня! — потрясенно подумала она. — Мне-то казалось, что он очень высок, даже выше Лоррена, но эту иллюзию, оказывается, создают высокие каблуки, парик и безграничная власть».
— Моя безжалостная мадемуазель де ла Круа, — произнес его величество, — поведайте, чего вы хотите от меня на сей раз.
Его платье покрывали красные и белые ленты, такие же, как на спине Люсьена.
Мари-Жозеф расправила карту на лабораторном столе. Шерзад долго ломала над нею голову, не в силах осознать, зачем нужен такой безобразный и неточный рисунок, которым, по ее мнению, и пользоваться-то опасно. «А почему показан только край моря?» — спросила она, когда Мари-Жозеф в конце концов объяснила ей смысл карты.
Русалка запела. Перед внутренним взором Мари-Жозеф предстали подводные скалы, предательские утесы, целые горные хребты на дне моря и образовали призрачный пейзаж за спиной у ее брата, графа Люсьена и короля.
— Это здесь. — Мари-Жозеф обвела место на карте: оно отмечало бухту неподалеку от Гавра, с грозными зубчатыми утесами. — Здесь когда-то затонул галеон: он покоится на скалах, а сокровища лежат на дне моря.
— Флагманский корабль вашего величества достигнет затонувшего галеона за считаные часы, — вставил Люсьен.
— Месье де Кретьен, — произнес король, и в его всегда бесстрастном голосе появились теплые нотки юмора и симпатии, — вы не хотите плавать даже по Большому каналу. Как же вы можете давать советы, касающиеся мореплавания?