Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 57)

— Знаю, — повторила Мари-Жозеф. — Но он бы никогда не признал тебя супругой. Он не повез бы тебя в Константинополь. Я никогда бы не отослала тебя, но, если бы он обратился к королю и король повелел бы изгнать тебя, я не смогла бы ему помешать.

Она погладила Оделетт по волосам, от ее прикосновения шпильки выпали, длинные пряди рассыпались по спине Оделетт и черным крылом раскинулись на постели.

— Я дам тебе вольную, — сказала Мари-Жозеф.

Оделетт отстранилась и заглянула ей в лицо:

— Она говорила, что вы никогда меня не освободите.

— Кто?

— Монахиня. Мать настоятельница. Всякий раз, когда я причесывала, — ну, когда она принимала любовников…

— Любовников?..

— Да, любовников. Можете мне не верить, но это правда.

— Я тебе верю, — сказала Мари-Жозеф. — Я поражена, но я тебе верю.

— Она говорила, что вы никогда не дадите мне вольную. Она говорила, что вы отказались меня отпустить.

— Сестры убедили меня, что владеть рабыней — страшный грех.

— Само собой! — отрезала Оделетт.

— Да. Но они не хотели, чтобы я тебя освободила. Они хотели, чтобы я продала тебя, а вырученные деньги отдала монастырю.

Она по очереди поцеловала обе ладони Оделетт.

— Я боялась, я не хотела тебя продавать, Оделетт, душенька. Они не разрешали мне даже поговорить с тобой, я не знала, чего ты хочешь, и думала, пусть здесь и ужасно, в другом месте может быть в сто раз хуже…

— Ничего ужасного в монастыре не было! — возразила Оделетт. — Я делала им прически. По мне, уж лучше вышивать белье монахинь, чем стирать чулки вашего брата…

По щекам Мари-Жозеф потекли слезы — слезы потрясения от поступка Шартра, слезы облегчения от признания Оделетт и, если быть честной, слезы жалости к себе, ведь Мари-Жозеф пребывание в монастыре казалось невыносимым.

— Неудивительно, что мадемуазель и королева Мария похитили тебя у меня, — сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Но сейчас это не важно. Я отказалась продать тебя…

— Рада это слышать. Пусть только кто-нибудь попробует снова меня поработить. Я ни у кого не буду рабыней, кроме вас.

— Ты ни у кого больше не будешь рабыней, — провозгласила Мари-Жозеф. — Отныне ты свободна. Мы будем как сестры.

Оделетт промолчала.

— Я спрошу… — Мари-Жозеф помедлила. Она засомневалась, способна ли вынести здравое суждение, ведь совсем недавно она опрометчиво доверяла Шартру. — Спрошу графа Люсьена.

Хотя граф Люсьен считался опасным вольнодумцем, по крайней мере, он был честен.

— Он объяснит мне, как поступить, какие бумаги тебе понадобятся, но с этой секунды ты свободна. Ты — моя сестра.

— Да, — сказала Оделетт.

— Обещаю!

— Но почему вы ждали так долго?

— Раньше ты никогда меня об этом не просила. — Мари-Жозеф смахнула слезы тыльной стороной ладони и обняла Оделетт за плечи. — Но неужели наше положение столь уж различалось? Мы жили в одном доме, мы ели одно и то же, если ты стирала чулки моего брата, я стирала его рубашку! Я даже не задавала себе вопроса, рабыня ты или свободная.

— Вам не понять, — вздохнула Оделетт.

— Да, это правда. Пока сестры не начали терзать меня, твердя, какой грех — рабовладение, я даже не думала об этом и прошу у тебя прощения. Но потом, Оделетт, душенька, я об этом задумалась и решила, что, если я дам тебе вольную, монахини выгонят тебя на улицу без гроша. У тебя нет ни средств, ни покровителей, ни семьи. И я не могу дать тебе денег!

— Я сама о себе позабочусь! — раздраженно сказала Оделетт.

— Конечно, конечно, как скажешь. Но полагаю, сестра, что фортуна повернулась к нам лицом, нас ждет возвышение. Если ты не будешь так торопиться, если ты со мной останешься, то сможешь разделить нашу удачу, я убеждена. И покинешь нас не просто камеристкой. Может быть, ты вернешься в Турцию, которую ты никогда не видела…

— А вы никогда не видели Францию, — вставила Оделетт, — однако вы здесь.

— Это совсем другое дело, — возразила Мари-Жозеф.

— Почему, мадемуазель Мари?

— Может быть, вы правы, все едино, мадемуазель Оделетт. Но если вы твердо намерены переехать в Турцию, не лучше ли будет вернуться домой богатой, со свитой слуг, как подобает вашему происхождению, нежели служанкой или нищенкой?

— Конечно лучше, — согласилась Оделетт. — Но я не могу ждать.

— Надеюсь, вам не придется томиться в ожидании, — сказала Мари-Жозеф. — А сейчас попытайтесь заснуть, если сможете. Я запру дверь.

— Давайте я помогу вам раздеться.

— Помогите мне только снять платье, мне еще надо немного поработать.

Для начала Оделетт нужно было найти какую-то одежду, ведь Шартр разорвал ее ветхую рубашку на клочки. В платяном шкафу под рубашкой Мари-Жозеф лежала другая, из теплой плотной фланели, с тремя кружевными оборками.

— Откуда это?

— Подарок королевы Марии. Это вам. А я надену вашу старую.

— Она ваша, вам ее и надевать.

Мари-Жозеф помогла Оделетт облачиться в новую ночную рубашку и с благодарностью приняла помощь сестры, снимая с себя платье, туфли и корсет. Она помочилась в потайной ночной горшок, хитроумно скрытый в кресле, ополоснула руки и умылась холодной водой.

Смывая запекшуюся кровь между ног, она сообразила, что месячные закончились на несколько дней раньше, чем она ожидала. В панике она попыталась сохранить самообладание, хотя при мысли о том, что придется отдаться во власть докторов, ее охватывал ужас. На мгновение она решилась было обратиться к врачу.

Однако сейчас у нее было множество дел куда важнее, куда неотложнее. Доктора в Версале были напыщенны и самодовольны; стоило ли отнимать у них время, жалуясь на женские недомогания? И, по правде говоря, она могла лишь благодарить судьбу за досрочное прекращение волнений и неудобств. На всякий случай она положила между ног чистое полотенце, а испачканное замочила в тазу с холодной водой.

Она терялась в догадках, бывают ли месячные у русалки, и сама ответила на собственный вопрос: что за нелепость! У животных нет кровотечений, ведь над ними не тяготеет проклятие Евы. К тому же, если бы у русалки были месячные, она рисковала бы привлечь стаи акул.

Она закуталась в плащ Лоррена. Его мускусный аромат пощекотал ее ноздри, подобно тому как локон его парика пощекотал ее щеку, когда он наклонился и стал что-то шептать ей на ухо. Она сжалась в комочек на стуле у постели Оделетт, положив на колени партитуру и спрятав босые ноги под полу теплого плаща. Неровный свет свечи трепетал на страницах.

«Я думала, что пьеса совершенна, — сказала она себе, — но русалка так томится в неволе, так терзается страхом…»

Оделетт выпростала руку из-под одеяла, нащупала ладонь Мари-Жозеф и сжала ее пальцы. Мари-Жозеф не отняла руку, даже когда Оделетт снова заснула. Она правила партитуру, неловко, одной рукой, переворачивая страницы, а потом задремала.

Мари-Жозеф ахнула и внезапно проснулась, испуганная наслаждением, которое охватило ее тело. Стопка листов нотной бумаги веером рассыпалась по полу.

Свеча догорела, изойдя едким дымом, и в комнатке воцарилась кромешная тьма. Мари-Жозеф объяла песнь русалки, хладная, словно дыхание ночи, и сама русалка вплыла в комнату сквозь оконное стекло, точно оно растворилось в лунном свете. Она замерла в воздухе над Мари-Жозеф вниз головой, волосы ее мягко струились, вопреки закону тяготения устремляясь к потолку.

Трепещущая, околдованная волшебством, Мари-Жозеф подумала: «Это сон. Во сне я могу делать все, что захочу. Никто, ничто меня не остановит».

Она встала и протянула руки русалке.

Песнь постепенно стихла; русалка исчезла. Мари-Жозеф бросилась к окну. В дальнем конце сада возвышался русалочий шатер, выделяясь на фоне сумерек зловещим белым пятном. Факелы садовников мерцали в Северном Шахматном боскете, возле фонтана «Звезда», и отражались в Зеркальном бассейне. Скрип телег, нагруженных апельсиновыми деревцами, болезненным диссонансом нарушал тишину версальских садов, где чуть слышно перешептывались фонтаны.

Внезапно русалка появилась снова, видимая ясно, как при свете дня, и снова запела. Вслед за ней в воздухе материализовались другие русалки, они плавали в воздушной стихии, кружили, ласкали друг друга, создавая подобие не то вихря, не то водоворота.

Мари-Жозеф шагнула к окну, ожидая, что сможет пройти сквозь стекло, как русалки, и больно стукнулась носом.

«Как странно! — подумала она. — Если это сон, то я должна беспрепятственно пройти сквозь стекло и поплыть в воздухе, как морские создания. Но я не могу, мое воображение бессильно. Если я открою окно и шагну в пустоту, то упаду. А есть же поверье, что тот, кто падает во сне, вместо того чтобы взлететь, непременно умрет».

Плотнее запахнув плащ, она бросилась вниз по ступенькам, сопровождаемая удивленными взглядами слуг. Они не привыкли встречать придворных за целый час до рассвета. Некоторые аристократы только и спали один этот предрассветный час в сутки.

За террасой в ее босые ноги стал мучительно впиваться гравий. Во сне она пожелала ехать верхом на Заши. Во сне она пожелала пару крепких башмаков. Ничего не случилось. Гравий только больнее стал врезаться ей в ступни. Она сбежала по ступенькам на Зеленый ковер. Трава была холодной и влажной, но мягкой. Свечи, обрамлявшие газон, догорели и расплылись лужицами воска, посреди которых плавали дымящиеся фитили.

Окруженная сиянием русалка повела ее в шатер. Стража заснула, убаюканная ее сладостной песней.