Вольт Суслов – Дети города-героя[сборник 1974] (страница 87)
— Ну, давай мне ваших мужиков человек двадцать, только поздоровее, научу, как кирпичи делать да печи класть.
— Какие же у нас мужики, у нас пионеры, — развела руками Валентина Максимовна.
— Ну и подавай их, — сказал Митя, — учить буду.
На следующий день старшие мальчики Володя Писляк, Коля Матвеев, Женя Богданов, Витя Камриков месили глину, обжигали кирпичи. Усталые, потные, грязные, они работали до самой темноты. Сложили большую плиту, вмазали котел. Митю ребята похлопывали по плечу и говорили:
— Наш старший мужик.
В каменной церкви построили общежитие, сделали перегородки, выстругали деревянные топчаны. Тюфяки и подушки набили сеном.
— Пока спите так, — говорил дядя Ваня, — а потом из района привезу ватные, помягче будет.
Наступила осень. Кончилась первая четверть. Трудно было жить и учиться. Уехали из Ленинграда во всем летнем. Вместо пальто сшили ребятам ватники.
Военкомат дал солдатские шапки-ушанки. С обувью было плохо тоже. Из старых одеял сшили бурки, но подметки были тряпочные. Научились плести лапти. Лапти надевали сверху и так ходили по грязи, а на крыльце их снимали и в школу заходили в чистой обуви.
Учиться было трудно. Бумаги не хватало, писали на оберточной. Уроки засветло не все успевали сделать, а керосина было мало, по выдаче, только для ужина. Приходилось вставать пораньше, чтобы со школьными делами вовремя управиться.
Однажды моя Маша наделала беспокойства и мне и Валентине Андреевне. Маша училась в четвертом, училась хорошо. А тут пришла вся в слезах и говорит:
— Аня, я за Гитлера двойку получила.
Валентина Андреевна и я спрашиваем:
— Как? Почему?
— Была диктовка, писали про наш народ и врага Гитлера — фашиста. Я и думаю: не буду «Гитлер» с большой буквы писать. Так и не написала. А учительница мне говорит: «Неверно. Гитлер — это фамилия человека, имя собственное. Исправь ошибку». А я говорю: «А Гитлер не человек. Все равно не исправлю».
Долго не могла успокоиться моя маленькая, умненькая сестричка. А Валентина Андреевна сказала учительнице:
— За такой ответ — «Гитлер — не человек» девочке надо было пятерку поставить.
Жизнь шла своим чередом. Проходили пионерские линейки, отрядные сборы. На одном из них мы приняли решение: «Организовать сбор денег для постройки танка, а для этого подготовить концерт и выступить в деревнях». Репетировали по вечерам в столовой. Главный руководитель Жоржик Коваленко даже похудел, а постановщик танцев Шурочка Иванова перестала спать. Шутка ли, такая ответственность.
Наконец концерт готов.
В деревне Мормыш на сарае висит объявление: «
Ребята волновались, а вожатая Мария Алексеевна больше всех. В кассе, т. е. в кармане у Раи Грудиной, только одна трешка, а в зале один зритель — старушка-колхозница. Время уже 5 часов.
— Что делать? — спрашивала Мария Алексеевна.
— Что делать? — в ужасе спрашивали ребята.
— Я думаю, что надо… уходить… — сказал Саша Суворов.
И вдруг Дима Майоров крикнул:
— Один зритель, все равно давайте начинать, зря, что ли, старались, репетировали?
Концерт начали. Два номера прошли для одного зрителя, а потом как повалил народ. Особенно, когда запел Саша Суворов: «Казаки, да казаки. Эх, да казаченки…»
Пел он прекрасно. Хорошо пели Женя Гунина, Муся Костоусова.
Открыли вторые двери, поставили по два человека дежурных пионеров, деньги клали прямо в карман. Люди стояли вплотную.
А когда на сцену вылетели Люба Баранова и Муся Степанова в матросских костюмах и заплясали «Яблочко», и задробили каблучками, — в зале раздался взрыв аплодисментов, кто-то кричал:
— Вот это по-нашему!..
— Здорово! Лихо отплясывают. Молодцы, ленинградцы!
Никифорова Вера танцевала «до упаду» все танцы — норвежский, татарский, а ей все хлопали и хлопали. Кончился концерт, встали по кругу контролеры. Вынули из карманов деньги и стали складывать рубли к рублям, тройки к тройкам, пятерки отдельно.
Считали. Весь отряд следил за счетом, затаив дыхание. Сколько? Сколько всего?
— Триста пятьдесят рублей, — сказал председатель отряда Дима Майоров.
А через две недели на счет Кировского пионерского лагеря поступило 10 тысяч рублей, и все на танк.
Каждый отряд объявил себя тимуровским. Звенья взяли шефство над семьями фронтовиков.
Ребята ходили помогать женам фронтовиков и в поле и дома. Тимуровцы были шефами детского дома № 3, вывезенного из Ленинграда. За восемь верст ходили: стирали, шили, играли с ребятами.
К Новому году сделали им игрушки, сшили платья, выступили с кукольным театром.
Из Неи в деревню Кужбал приехала уполномоченный Ленгорисполкома по Нейскому району Александра Петровна, привезла ребятам сахар. Старшие ребята постановили: в подарок к празднику отделить от каждого пайка по двадцать граммов сахару для детдомовских ребят. Целый воз для детдома подарков набрали.
Поехали к ребятам дед Никита, Александра Петровна и я. Дед и говорит:
— А ну-ка, Анна, возьми с избы заслонку да железяку.
— Зачем дедушка?
— А потом лесом поедем — скажу.
Вечер тихий, морозный, предновогодний, но темный. Сани легко скользят по насту. Вдруг конь как рванется в сторону. А дед Никита так спокойно говорит:
— Анна, я ведь и хромой, и косой на правый глаз, а конь рванулся влево. Погляди-ко, не видишь ли волков. Я по коню чую, что есть.
Я глянула, так и ахнула.
— Волк… волк! — закричала я.
Александра Петровна схватила заслон и ну бить железякой. Дед Никита сказал:
— Ну вот и сдогадались, зачем заслонка понадобилась.
А конь, словно овса наелся, несся как вихрь, а я не могла оторвать глаз от двух блестящих точек… Внутри у меня все похолодело. Точки стали становиться все меньше и меньше и пропали.
Однажды Валентина Максимовна после ужина собрала старших ребят и сказала:
— На станцию Нея перевели госпиталь, подумайте, чем мы можем помочь раненым.
В следующее воскресенье ребята встали рано, в 11 часов уже были в госпитале. Идти было тяжело. Несли музыкальные инструменты, костюмы.
Тихо вошли в одну палату, в другую. Чисто, на окнах занавески, на столиках вышитые салфетки — это труд 2-го Нейского интерната. У кого на столах, а у кого на кроватях — новенькие, из кусочков сшитые кисеты. Это все для них сделали интернатские ребята. Мы, выходит, прошляпили. С песнями, танцами да стишками явились. Нужны им наши песни…
Концерт мы все-таки начали. Сначала пели робко, тихо. Кто-то из раненых сказал:
— Эх и хорошо поют, только б погромче. У меня уши забинтованы, так плоховато слышно.
Робость как рукой сняло. Запели веселую песню громко и с душой. Все раненые заулыбались.
Концерт прошел на подъеме. Когда уезжали, то прощались воины с нами сердечно, мальчишек называли сынами, а девочек дочками. Радостно и приятно стало на душе.
Сорок второй год начался для некоторых ребят большим горем. Однажды принесли почту.
Валентина Максимовна держала конверт, руки у нее дрожали.
— Что, опять?
— Да, — сказала она, — опять.
— У кого?
— У Яхонтовых Ани и Леши.