Вольт Суслов – Дети города-героя[сборник 1974] (страница 59)
«Стать человеком» Василию пришлось куда раньше. Четыре года учебы обернулись для него всего лишь одним годом. Не успел он сдать первые экзамены, как началась Отечественная война. Враг угрожал Ленинграду, подступал к нему все ближе и ближе. Ребят из училища эвакуировали подальше в тыл, увозили учиться и работать, кого в Пензу, кого на Урал. Василий не стремился в тыл. Он рвался на фронт. В разведку. Вот где, казалось ему, могут пригодиться его не по годам маленький рост, худоба, юркость, умение ориентироваться в лесной чаще, разбираться в звериных повадках, птичьих голосах…
Но Василий не попал ни на Урал, ни в Пензу, ни в разведку. Каждый день уходили с завода в армию рабочие. В цехах становилось пусто. Станки замолкали, а фронт требовал оружие. И мирный завод, выпускавший до войны линотипы, должен был научиться теперь ковать оружие, разящее врага насмерть. Училище отбирало для завода лучших. Иванов оказался в их числе.
…Увидев Василия в цехе впервые, мастер чуть не ахнул. «Ну и работничек. Настоящий „мальчик с пальчик“». Но вслух ничего не сказал. Война, что будешь делать. Скрепя сердце дал он Василию первое задание.
Деревянный ящик, который Василий разыскал на заводском дворе и приволок в цех к станку, окончательно расстроил мастера. Рабочий на подставке. Разве это рабочий!..
Но Василий, устроившись поудобнее, сразу пустил станок. Мастер наблюдал за ним настороженно. Ишь как спокоен. Будто и правда век тут стоит. Ну, в таком возрасте уверенности хоть отбавляй, а брака при этой уверенности…
Потом, позже, осмотрев изготовленные Василием детали, чуть успокоился. Придраться вроде и не к чему. А еще через несколько дней, когда Иванов предложил способ обрабатывать одну из деталей быстрее, мастер сказал уважительно:
— Выходит, верно, что мал золотник, да дорог. — Потом добавил задумчиво: — Голова-то у тебя работает, Василий Васильич…
С того самого дня так и пошло, что Васю Иванова все стали называть по имени-отчеству.
За короткое время число подставок в цехе так увеличилось, что теперь они стояли почти у каждого действующего станка. Но хотя у Василия Васильича она была самой, пожалуй, высокой, именно он первым среди фрезеровщиков стал намного перевыполнять сменное задание. Именно к его станку все чаще подходили за советом молодые рабочие.
…Тезка Василия Васильича, Вася Гуськов, нервничал не на шутку. В самом деле, работает он добросовестно, старательно, честно. Да и как он может работать по-другому? Что же он, не советский человек, что ли? Знает ведь, куда идет продукция. А детали получаются бракованные.
— Ты взгляни, Василий Васильич. Все как будто делаю верно, а на поверку выходит неверно.
Взял Василий Васильич деталь — перекос. Взял другую — опять перекос. Подошел к гуськовскому станку. Проверил установку, сказал с укоризной, по-взрослому:
— Приспособление у тебя сносилось. Сменить пора, новое сделать надо, Васек, а ты что же, поленился, что ли?..
Гуськов опустил глаза, покраснел, ответил глухо:
— Не поленился я, Василий Васильич, времени жалко было.
Тот вздохнул понимающе:
— Времени жалко, конечно, а деталей разве не жалко?..
Не один Гуськов искал совета у мальчишки, которого все называли по имени-отчеству. Гуськов, Липунов, Васильев, Гасуля… Много тогда их было…
…Спустя тридцать лет!.. Хорошо писать романы с таким названием. А если не роман, если правду? Как тут вспомнишь в строгом хронологическом порядке все, что было когда-то?
Ну вот, скажем, «максим-ленинградский». Хотя нет, «максим-ленинградский» появился позднее. В ту первую военную осень и зиму в цехе ремонтировали винтовки, делали минометы и пулеметы тоже. Только не новые пулеметы. В цех поступали пулеметы, вернее, остатки пулеметов, которые были сняты с разбитых в боях самолетов. Их надо было разобрать. Откинуть части, которые уже ни на что больше не годились. Отобрать те, которые еще можно было использовать. Потом из нескольких разбитых пулеметов собрать один пригодный.
Некоторые детали пускали в дело сразу. Некоторые приходилось предварительно обработать на станке. Жестоким испытанием для ребят была эта работа. Ведь за каждой деталью, что проходила через их руки, стояли погибшие летчики, стрелки, механики… Пятна на деталях были кровью этих людей. Ворсинки — остатками одежды…
В одной из написанных после войны книг мне повстречалась фраза, что в военную пору подростки стояли за станками по двенадцать часов в сутки. Если бы только по двенадцать!.. Рабочих рук в войну не хватало, и двенадцать часов у станка стали нормой. Обычной нормой. Законом военного времени. Но у Василия Васильича, как и у многих его сверстников, была своя норма. Собственная. И она никак не укладывалась в двенадцать часов. Его норма означала: двенадцать и еще два часа. Двенадцать и еще пять часов. Двенадцать… Ну, в общем, двенадцать и еще столько, сколько потребуется для дела.
…В тот день он простоял у станка с восьми утра и до двух часов ночи. Хотя к двум он, пожалуй, добрался уже до дома. В темноте, ощупью нашел койку. Лег. Закрыл глаза. Уснул. Уснул так крепко, что, когда бомба ударила в дом, он не сразу понял, что случилось. Но удар повторился, и до него донесся отчаянный крик коменданта общежития:
— По траншеям, ребята! По траншеям!..
Василий Васильич выскочил на улицу, не успев захватить даже ватник. От холода, усталости и волнения его знобило. Тело ломило. В голове мелькнула мысль: «И поспать не удастся нынче, а ведь скоро уже на работу». Но эту мысль сразу вытеснила другая. Дом! Половины дома, той половины, где жили девочки, не было больше. Он ринулся из траншеи. «Надо спасать девчат». Чья-то сильная рука толкнула его в траншею обратно. Суровый голос сказал в темноте:
— Без вас обойдется.
К разбитому дому мальчишек не пустили. Там трудились пожарные.
…Мальчишки, что родились после войны. Мальчишки, которым сейчас четырнадцать, пятнадцать… Трудно вам понять, что пережили в войну ваши сверстники.
В ярко освещенном зале Таврического Василий Васильич вспоминал о блокадном пайке. О том дополнительном, что получали иной раз работавшие две военные смены подряд. Сто граммов каши и сто граммов хлеба! Если бы еще это и в самом деле был хлеб — настоящий — ржаной, ароматный!.. В Музее истории Ленинграда можно точно узнать, что входило в продукт, который ленинградцы любовно называли хлебом.
Мука ржаная дефектная — пятьдесят процентов. А остальное — отбойная пыль, жмых, целлюлоза, отруби, соя… И к этому хлебу из дефектной муки, отбойной пыли и целлюлозы добавьте невероятный холод.
Хорошо, если бы только автобус. Честно говоря, людям иной раз казалось, что и сами они скованы льдом. Вот только сердце… Как это сказал сказочник? Тех, у кого горячее сердце, не превратить в лед… И это живое, несмотря ни на что, горячее сердце ленинградцев кроме тепла и хлеба нуждалось еще и в токе. Да, в токе. Ленинградцу нужен был электрический ток, чтобы снова могли заработать моторы. Чтобы снова стали вертеться станки в цехе. Чтобы снова можно было слать на фронт оружие. Чтобы снова, все время, несмотря ни на что, ощущать — ты боец! Ты в боевом строю! А без тока…
Нет! Василий Васильич не расставался с цехом и тогда, когда ток исчез. Руки слушались его плохо. Ноги стали словно чужими. И все-таки он продолжал работать.
Странное это было зрелище. Фантастическое. Почти пустой цех. В центре цеха маленькая железная печурка. Смоляные шашки из разобранного пола горят с треском. Но стоит отойти от огня хоть на несколько шагов — тепла как не бывало. А вдали от печурки ребята — по двое, по трое — вручную вертят станок. И пока они вертят, четвертый умудряется делать за это время какую-нибудь несложную операцию.
«Доисторические люди! Пещерные человеки!» — горько шутили они сами над собой, не думая о том, что войдут когда-нибудь в Большую Историю.
Но все-таки наступил момент, когда и Василий Васильич тоже выбыл из строя. Он проснулся утром. Хотел подняться с койки и не смог. Ноги сказали: «Баста! Послужили тебе и хватит. При такой еде больше таскать тебя не можем». Маленьким, сухоньким старичком лежал он в стационаре, который открыли в блокаду при заводе. Пока лежал, разные мысли лезли в голову от безделья. Вспоминал, усмехаясь, разговор в общежитии. При колеблющемся свете коптилки ребята мечтали, как станут жить, когда войны больше не будет. Участвовала в разговоре и Полина Степанова — секретарь заводского комитета комсомола. Василий Васильич сказал ей улыбаясь:
— Погоди, Полина. Отвоюемся. Купим корову. Привезем на завод, молоком поить всех станем…
Полина не без горечи отшутилась:
— Купили ребятишки соевую коровку…
Разговор о корове был, конечно, шутливым, а вот о хлебе… О том, чтобы хлеба у всех людей было столько… безотказно, в общем, чтобы было, мечталось всерьез и постоянно. Не переставал думать о хлебе Василий Васильич и лежа в стационаре. Не думать о нем было просто невозможно. И все-таки почти так же, как хлеб, ему нужна была работа. Вот почему каждого, кто приходил в стационар, он жадно спрашивал:
— А ток? Не слыхать, когда дадут ток?..
Он уже вышел из стационара, а тока все еще не было. Но теперь его ожидали со дня на день. Василий Васильич не утерпел, пошел в цех. В нем было тихо, пусто и мрачно. Он подошел к своему станку. Почистил его. Бережно провел по нему рукой. Подумал — теперь ему недолго стоять без дела. Теперь уже скоро, совсем скоро.