Володя Злобин – Отец лжи (страница 9)

И вот они, очередные люди, гурьбой столпились вокруг огорчённого друга. Лет через двадцать они вспомнят, ужаснутся, покаются, скажут – зря, мы были молоды и не понимали, и, как ни в чём не бывало, продолжат ходить на работу и растить детей.

Но ведь всё понятно уже в пятнадцать лет. Всё ясно даже в девятом классе.

Под психолога отдали пустующий кабинет на четвёртом этаже. В самом конце коридора, заглушённая спортзалом, от любопытных глаз укрылась каморка. Дверь неплотно прилегает к косяку, и когда стучишь, она трясётся, грозя обрушить проём.

– Входите!

– Здравствуйте...

– Так-так, наконец-то. Долго же я ждал. Ну ничего. Присаживайтесь, прошу.

Психолог пришёл в школу только в этом году, и держался в стороне от других педагогов. "Чудной", – как про него говорили в учительской. Фамилия у него тоже была нелепая, Локоть, что на все лады было просклонено втроём – ещё с Чайкой и Фурсой. Своим появлением Локоть вызвал неподдельный интерес у всей старшей школы. Если физ-ра стояла последней, то, прежде чем убежать домой, пацаны почитали за свой долг сотворить что-нибудь с дверью психолога. Её пинали, изрисовывали, отдирали именную табличку, на которую завхоз в следующий раз тратил ещё больше гвоздей.

Локоть сумел завоевать уважение весьма странным способом. Когда дверь осквернили совсем уж неподобающим образом, психолог совершил поклассный обход. Он зачитывал одну и ту же речь о важности терпимости и диалога, а для её закрепления неожиданно кусал себя за локоть. Это производило ошеломляющее впечатление. Особенно на присутствующих учителей. С тех пор дверь Локтя оставили в покое, а за самим психологом закрепилась слава поехавшего.

С виду Локтю было около тридцати. Невысокий, худощавый. Ясные живые глаза, чёрные волосы. Если встать против света, один глаз казался темнее другого. Это не портило красивое тонкое лицо, изрытое к тому же оспинками.

Психолог был старомоден, разговаривал на другом, непонятном уже языке. Поначалу к нему ещё наведывались девочки, решившие проверить в себе женщин, но Локоть не смотрел их фильмов и не читал их подписок. Он брезговал новоязом, подчёркнуто обращался на вы, не хохмил и не набивался в друзья тем, кто был в два раза младше него. Прогрессивную общественность это разочаровало, и ныне к Локтю стучались лишь школьные изгои. Они долго высиживали вместе, но избиения не прекращались. И хотя Локоть был бессилен помочь, классные продолжали выпихивать свои проблемы на четвёртый этаж.

– Мы ведь знакомы?..

Голос у Локтя тихий и вкрадчивый. От него не по себе. Улыбка тоже тихая, затаившаяся меж обкусанных губ.

– Вы только в класс приходили. И других вызывали к себе. Вот.

Локоть сидит спиной к окну, и ранний вечер кровит худую фигуру. Тень скрыла обмётанные губы, затянула оспинки. С глазного дна всплыл чёрный зрачок. Психолог сосредоточен так сильно, будто ему не всё равно.

– Знаете, а я ведь никакой не психолог. Я скорее колдун. Ворожу со словами, проявляю смысл вещей. В сущности, ведь, никто не болен. Каждый таков, какой он есть, а я лишь тот, кто помогает это понять. Я пытаюсь разговорить собеседника, признать неудобные для него вещи. Поэтому не обижайтесь, когда услышите что-то неприятное. Это плата за откровенность. А я не буду обижаться на это вот недоумевающее выражение лица. Что, не такого ожидаешь от школьного психолога? Меня здесь никто не стережёт! Могу говорить что угодно! Кто из учителей ходит на четвёртый этаж!? Физрук да музычка! Они нас не выдадут, они тоже несчастны! Видите, я ничего не скрываю! Говорю одну только правду!

Смех у Локтя рассыпчатый, улыбка немая. Если ему и было всё равно, то только на то, что о нём подумают.

– Итак, что произошло?

А ведь на мгновение забылось... Жаль.

– Да там... ну... эээ... в общем, ничего такого. Просто подрались.

– Просто подрались? – психолог качает головой.

– Ну, да...

– И в классе всё хорошо?

– Да... а что?

– А можете назвать тех, с кем дружите в классе?

– Прямо всех? – вопрос застаёт врасплох.

– Называйте всех, – кротко улыбается Локоть, – я узнаю своих.

– Рома Чайкин, Толя Фурса, Вова Шамшиков, Антон Гапченко, – язык не хочет перечислять Копылова, без которого этим четверым понадобится пятый, и всё вернётся на круги своя.

– С ними я уже беседовал, – Локоть встаёт, глаз тухнет, и на лице проявляются каверны. Психолог роется в столе, заваленном бумагами, – У меня тут разные исследования, которые я вынужден проводить. Так... девятый. Помните, я устраивал опрос, дескать, представьте, что вы отправляетесь в далёкую страну, но с собой можно взять только трёх человек?

Припоминалось легло. Локоть ещё не кусал себя, поэтому над его опросом много и беспощадно смеялись.

– Меня занимало не то, куда вы хотите отправиться, а кто кого возьмёт с собой, – психолог нашёл ворох скреплённых листков, – например Анатолий Фурса взял с собой Романа Чайкина... – далее Локоть подмигнул, посмотрев прямо в глаза, – а также Вову Шамшикова.

Из прошлого протянулась рука дружбы: Толя не позабыл, взял с собой. Пусть путешествие было всего на разлинованной четвертинке, на сердце потеплело. Вспомнилось, что на личном листке, отданном психологу, стояли эти же фамилии. Только в немного ином порядке: Рома, Толя и Вова.

– А вот Шамшиков взял в путешествие, так... Копылова, Гапченко и Чайкина.

Сердце ёкнуло. Уж Шамшиков мог взять с собой. Тем более, осенью, в бархатный сезон.

– У Копылова ожидаемо Шамшиков, Гапченко и... Фурса.

– Фурса!? Почему не Чайкин?

– Давайте оставим это на потом. А вот ответы Гапченко: Шамшиков и... две девочки, не буду называть фамилий. Гм.

Выбор девочек озадачивает психолога. Он не понимает, что это камуфляж.

– Но занимательнее всех Чайкин, не так ли?

Сердце ёкнуло сильнее.

– Он взял в путешествие... Фурсу, Гапченко и... Копылова.

Вот как? Оказывается, ещё до начала всех издевательств никто не думал звать с собой в путешествие. Разве что Фурса... но от этого ещё обиднее, чем от любви некрасивой девочки.

– Разумеется, из одного опроса невозможно вынести сколь бы то верные суждения. Это просто намётки. То, куда надо копать. Чем мы сейчас и займёмся. Скажите, какой из всего этого напрашивается вывод?

– Ну, кто с кем дружит, наверное.

– Верно! Или, точнее, кто в каком порядке дружит. У дружбы есть порядок, представляете? Важно не то, кого берут в путешествие, а в каком порядке. Это как набор в разные команды: лучших выбирают первыми. Самыми последними забирают тех, кто никому не нужен.

Локоть садится спиной к окну. Глаз затягивает поволока. Психолог невесел. Он спрашивает строго, с небольшим нажимом:

– Почему Фурса? Зачем было драться с тем единственным, кто позвал в путешествие? Да ещё на почётном втором месте?

Главное удержаться от слёз.

– Ладно, попробуем иначе, – голос Локтя смягчается, – поймите, я здесь не для того, чтобы кого-то осуждать. Я не часть школы. Оценки, правильные ответы, дисциплина и порицание – школа вдавливает человека в роль отличника, болвана, жертвы или задиры. По-сути это ловушка: эхо, оставшееся после крика учителя, составленное на всю жизнь расписание. Я тот, кто учит обходить его. Меня не интересуют диагнозы. Я хочу разобраться в истории болезни.

– Болезни?

– Да... болезни, – задумчиво повторяет Локоть, – школа больна. И на этих листочках – название заразы.

– Заразы?

Локоть будто этого и ждал. Он впервые говорит как психолог:

– Может показаться, что лидер класса Копылов. С ним не спорят, он физически развит. Но на деле Филиппа зовут в путешествие только два человека, Шамшиков и Чайкин. Маловато для вожака, не правда ли? А вот Роман куда интересней... судя по всему, он сублидер, то есть лидер независимый, предпочитающий держаться в стороне. И вот Чайкина выбрали уже трое, причём двое – первым. При этом сам Рома позвал в путешествие Копылова, а Копылов приятелю отказал. О чём это говорит? Судя по всему, Копылов чувствует угрозу своему авторитету, поэтому сублидера из своего списка исключает. А Чайкин, напротив, комплексов перед Копыловым не испытывает, легко беря его в команду. На лицо парадоксальная ситуация: лидер класса не имеет в нём реальных сторонников. По-настоящему его не хочет никто, кроме Шамшикова. Видимо, это его старый друг?