Волконик – Сломанные частоты (страница 3)

Заснула под утро. Снилась скрипка. Синяя. Она плыла в чёрной воде, а я не могла до неё дотянуться.

В консерваторию я пришла за пятнадцать минут до назначенного времени.

Октябрьский вечер опустился на Москву рано. Фонари горели жёлтым, лужи на тротуаре отражали свет, и от этого казалось, что под ногами рассыпаны золотые монеты. Я остановилась у знакомых колонн. Малый зал Гнесинки. То самое место.

Здание не изменилось. Те же высокие двери с медными ручками, та же вывеска с буквами, которые я видела тысячу раз. Но внутри всё было по-другому. Я чувствовала это через ступни — вибрация здесь была иной. Не такой, как на улице. Более глубокой. Более живой.

Я толкнула дверь.

Вестибюль тонул в полумраке. Гардеробщица дремала за стойкой, укрывшись вязаным пледом. Я проскользнула мимо, не замеченная. Старые деревянные ступени скрипели под ногами — я чувствовала скрип как вибрацию, идущую от подошвы к коленям. Поднималась на второй этаж, туда, где был Малый зал.

Дверь в зал была приоткрыта.

Я замерла на секунду. Сердце стучало где-то в горле. Я сделала глубокий вдох — холодный воздух пах пылью, старыми инструментами и чем-то сладким, похожим на ваниль. Толкнула дверь.

Зал был пуст. Ряды кресел темнели в полутьме, сцена в глубине освещалась тусклым красноватым светом — дежурное освещение, которое оставляют на ночь. Рояль стоял на сцене, чёрный, блестящий, как огромный жук.

И за роялем сидел Кай.

Он не играл. Просто сидел, положив руки на крышку инструмента, опустив голову. Услышал мои шаги — поднял глаза. В красноватом свете его лицо казалось ещё более бледным, а синева под глазами — почти чёрной.

Он не улыбнулся. Просто кивнул на соседнее кресло в первом ряду.

Я села. Он остался на сцене. Между нами было метров десять, но я чувствовала его вибрацию — она пульсировала в воздухе, как второй пульс. Так же, как год назад.

Он достал телефон, напечатал что-то и спустился со сцены. Протянул мне экран:

«Ты пришла. Я не думал, что ты придёшь».

Я взяла телефон, стёрла его сообщение, напечатала своё:

«Ты знал, что случится. Ты предупреждал меня в тот вечер. Что это было?»

Он прочитал, нахмурился. Забрал телефон, напечатал ответ. Протянул.

«Резонанс. Ты — резонансная. Как и я. Мы слышим не звук. Мы слышим частоту друг друга. И когда две частоты встречаются...» Он замялся, потом дописал: «Они либо дополняют друг друга, либо разрушают».

Я смотрела на экран, не веря. Резонансная? Это звучало как бред. Как сценарий дешёвого фантастического фильма.

Я напечатала: «Ты хочешь сказать, что я потеряла слух из-за... какой-то частоты?»

Он прочитал, покачал головой. Напечатал быстро, почти без пауз:

«Ты потеряла слух, потому что надела наушники, в которых был блокиратор. Их положил не я. Кто-то хотел, чтобы ты замолчала. Навсегда».

Мир качнулся. Я вцепилась в подлокотники кресла. Кто-то хотел, чтобы я оглохла? Это не был несчастный случай? Не врождённая аномалия?

Я напечатала дрожащими пальцами: «Кто?»

Кай посмотрел на меня долгим взглядом. Потом напечатал одно слово:

«Алиса».

Незнакомое имя. Ничего не сказало мне.

«Кто это?»

Он не ответил. Спрятал телефон в карман, встал и подошёл ближе. На расстояние вытянутой руки. Я видела каждую чёрточку его лица — шрам на подбородке, родинку над губой, ресницы, такие светлые, что почти белые. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

— Я должен кое-что показать, — сказал он. Я прочитала по губам. — Не бойся.

Он протянул руку. Ладонью вверх. Не касаясь.

Я поняла без слов. Он хотел, чтобы я положила свою ладонь на его.

Медленно, боясь спугнуть момент, я подняла руку. Пальцы дрожали. Я коснулась его ладони — сухой, горячей, с мозолями на подушечках. Пианист. Конечно.

И мир взорвался.

Я услышала.

Не ушами. Не так, как раньше, когда я видела музыку цветом. Это было иначе. Его частота вошла в меня через кожу, через пальцы, через запястье — и ударила прямо в мозг. Я услышала низкий гул, похожий на бас виолончели, но в тысячу раз сильнее. Он пульсировал в такт моему сердцу, и я чувствовала, как мои собственные клетки начинают вибрировать в ответ.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, и почувствовала вкус металла. Тёплая жидкость потекла из носа. Кровь.

Я отдёрнула руку. Кай отшатнулся, его лицо исказилось — боль? страх? Он вытащил телефон, дрожащими пальцами напечатал:

«Прости. Я не хотел. Я не умею это контролировать. Каждый раз, когда я приближаюсь к кому-то...»

Я вытерла кровь тыльной стороной ладони. Посмотрела на неё — красную, почти чёрную в тусклом свете. И улыбнулась.

Я слышала. Не как раньше, но слышала. Этот гул, этот бас, эту пульсацию. Это было больно. Это было страшно. Но это было живое.

Я взяла его телефон, стёрла его сообщение, напечатала своё:

«Ещё».

Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. Покачал головой. Напечатал:

«Ты умрёшь. Если мы продолжим, твои сосуды не выдержат».

«Мне всё равно».

Я не врала. Год в тишине — это год в могиле, только ты ещё ходишь и дышишь. Я готова была умереть, лишь бы снова почувствовать. Хоть что-то.

Кай сжал челюсти. Я видела, как на его шее вздулась жилка. Он боролся с собой — это читалось в каждой линии его тела.

Потом он кивнул. Протянул руку снова.

Я не колебалась. Вложила свою ладонь в его.

Гул вернулся. Громче. Ниже. Он заполнил всю мою грудную клетку, и я почувствовала, как моя собственная частота — та, о существовании которой я не подозревала — начала отвечать. Не словами. Не звуками. Чистой вибрацией.

Моя частота была высокой. Очень высокой. Как звон колокольчика, только в тысячу раз тоньше. Она встретилась с его басом — и они начали танец. Не сливаясь, не разрушая друг друга. Просто звуча вместе.

Кровь из носа потекла сильнее. Я чувствовала её вкус на губах. Но я не отдёрнула руку. И он не отдёрнул.

В какой-то момент я услышала — нет, почувствовала — его мысли. Не слова. Образы. Серый город. Дождь. Одиночество. Страх причинить боль. И где-то глубоко — маленькое, тлеющее воспоминание о музыке. О том, как он играл Шопена в пустом зале, и никого не было рядом, и это было прекрасно.

А потом — вспышка. Другой образ. Маленький мальчик, лет семи, сидит в белой комнате без окон. На голове — шлем с проводами. Взрослые в белых халатах что-то записывают в планшеты. Мальчик плачет, но никто не обращает внимания. Это Кай. Маленький Кай в проекте.

Я хотела увидеть больше, но он отдёрнул руку первым.

Я открыла глаза — не заметила, когда закрыла. Голова кружилась, перед глазами плыли фиолетовые круги. Но я улыбалась.

Он стоял, сжимая кулаки, тяжело дыша. Потом взял телефон и напечатал:

«Хватит на сегодня. Ты потеряла слишком много крови. Я отвезу тебя домой».

Я хотела возразить, но ноги подкосились. Мир накренился. Кай успел подхватить меня за локоть.

Его прикосновение было осторожным. Боязливым. Как будто он держал в руках бомбу.

В такси мы молчали. Он сидел на другом конце сиденья, вжавшись в дверь. Я смотрела на него и думала: этот человек может убить меня одной своей частотой. Но он боится даже дышать в мою сторону.

Я достала телефон, напечатала: «Что с тобой сделали в проекте?»

Он прочитал. Долго не отвечал. Потом написал: